В 1954 году фантаст и ученый Иван Ефремов заметил, что его сын Аллан и его друзья-старшеклассники стали все чаще использовать книжную «пиратскую» лексику: «каррамба», «абордаж», «одноглазый дьявол». Дело в том, что Аллану попалась рукопись романа, валявшаяся у отца, – он прочитал ее сам, а затем поделился с друзьями. Парни были в восторге.

Рукопись попала к Ефремову следующим образом: незадолго до защиты одного из его аспирантов выяснилось, что некому быть оппонентом. Ефремов попросил выполнить эту функцию своего приятеля, профессора-биолога Александра Дружинина. Профессор согласился, но при одном условии: «Прочитайте рукопись моего ученика». Учеником был в будущем известный биолог Феликс Штильмарк, а истинным автором – его отец Роберт Штильмарк.

Рукопись называлась «Наследник из Калькутты» и была увесистой, более тысячи страниц. Подзаголовок «Фильм без экрана» обещал зрелищное приключение – и для читателей той эпохи это было самое то. Стараниями Ефремова книга вышла в 1958 году и стала хитом среди романтической «оттепельной» молодежи. Страстными читателями «Наследника» легко представить 20-летних героев «Я шагаю по Москве» и пионеров из «Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещен». То поколение как-то особенно сладко грезило запутанными интригами в доиндустриальных декорациях на земле, на море, а лучше – и там, и там.

Сегодня «Наследник из Калькутты» читается с трудом. По сюжету, пираты захватывают в Индийском океане английское судно и один из разбойников присваивает документы и невесту благородного пассажира. Сам благородный пассажир оказывается на необитаемом острове вместе с главарем пиратов… Стоит ли углубляться? Достаточно такого резюме от писателя Владимира Березина.

Передо мной была настоящая вампука. Термин этот происходит от названия комической оперы-пародии, поставленной в 1909 году «Вампука, невеста африканская, образцовая во всех отношениях опера». Пародия высмеивала нелепые положения и неловкий пафос других опер, а термин потом распространили и на другие искусства. <…> Восемнадцатый век, десятки героев бегают по всему земному шару, среди них испанцы, британцы, французы, индейцы, африканцы и индусы. На какой-то остров то и дело высаживаются моряки в ботфортах, пряча и перепрятывая золото и людей, судьба, в свою очередь, снова прячет героев по другим странам и островам, время от времени доставая, отряхивая, а потом отправляя обратно. Все это напоминало путанный костюмированный сериал, в котором донна Роза д’Альвадорец никак не может вырваться из лап диких обезьян, а все недоумевают, куда она подевалась. <…> [Штильмарк] создал авантюрный сюжет из своего детского чтения: Рафаэля Сабатини, Роберта Стивенсона, Жюля Верна, Диккенса, приключенческих романов в ярких обложках. Поэтому придираться к фантастическим описаниям туземцев и пиратов нет смысла – это именно вампука[13].

Березин мало того что родился в 1966-м, так еще и читал «Наследника» взрослым, отучившись в Литинституте. Грубо говоря, он не был частью целевой аудитории романа – и уж тем более к ней не относимся мы с вами. Однако нет сомнений, что школьники и студенты «оттепельной» эпохи принимали «Наследника» за чистую монету (пиастр или дублон). Тот же Березин приводит очень характерную деталь – на форзаце тома, попавшего ему в руки, была дарственная подпись, сделанная в 50-х годах: «Там было обращение к новой хозяйке и совет не читать во время сессии. Даритель намекал, что чтение будет захватывающим и помешает учебному долгу».

Но в чем был замысел автора? Был ли он пародистом – или на полном серьезе писал вычурный и старомодный роман?

Ни то ни другое.

На обложке первого издания романа указаны два автора: Роберт Штильмарк и Василий Василевский. Текст предваряет эпиграф из Шекспира и пара страничек «От авторов». Каждая фраза в этом предисловии столь ярко выражает эпоху, что велик соблазн цитировать его огромными кусками.

Мы начали работать над романом в экспедиционно-полевой обстановке, когда мы двигались по зимней заполярной тайге с первыми строительными партиями следом за изыскателями. Каждый грамм поклажи означал лишний расход сил, поэтому беллетристических книг брали с собой очень мало. Тем острее наш первоначально маленький коллектив испытывал потребность во всех средствах культурного отдыха, хотя часы этого отдыха на первых порах были, конечно, недолгими[14].

Образцовая история для той поры: некие трудяги не словом, а делом воплощают романтическую мечту о собственноручном создании будущего. Осваивают непокорную Сибирь назло морозам и мировому капиталу. Полубоги новой цивилизации, которые во всем хороши – даже смертельно уставшие, они нуждаются в «культурном отдыхе».

И вот среди покорителей советского фронтира обнаруживаются два талантливых джентльмена, которые взялись «у костров, в палатках и бараках» развлекать трудяг увлекательным романом, сочиняемым на ходу. Почувствовав интерес публики, они берутся фиксировать придуманное на бумаге.

Черновик романа писался на крошечных листках почтовой бумаги. Двигаясь дальше, мы несли его по очереди вместе с геодезическими инструментами и техническими документами. Очень быстро бухгалтеры стройки самоотверженно переписали роман, украсили виньетками и даже рисунками, переплели в синюю материю и превратили в подобие рукописной книги. Эти три толстых тома упаковали в рюкзаки и несли на плечах в глубь тайги и болотистой тундры.

Авторы явно сопоставляют свои трудовые подвиги с открытиями, завоеваниями и приключениями, о которых пишут – и умудряются создать в походных условиях рукопись в тысячу страниц. Они указывают, что, хотя по возвращении в «культурные центры» они внесли туда некоторые правки, в целом книга осталась той же, что и была написана в экспедиции.

Покорители тайги четко проассоциированы с авантюристами, описанными в самом романе, а эра строительства социализма – с легендарной эпохой приключений. В предисловии в соответствующем романтическом духе описана и предполагаемая целевая аудитория «Наследника»:

Водители катеров и самолетов, трактористы и шоферы, прорабы и мастера последующих новостроек, новые рабочие-строители – все те, кто и теперь, после нас, слушает пургу, прокладывает дороги в тайге, рвет скалы аммоналом, подвешивает провода связи по столбам свежих лесных просек и выстрелами отгоняет медведей от кладовок с запасами.

Не забыт и обязательный политический реверанс: в предисловии сказано, что в процессе написания персонажи начинали действовать самостоятельно, и это каким-то образом подтверждает «всю глубину и правоту марксистского анализа общественного развития».

Другая характерная черта, которая сегодня скорее умиляет, – утверждение, что книга по-настоящему увлекательна, в отличие от «иных слишком уж гладко причесанных и назойливо нравоучительных сочинений». В этих словах легко угадывается «оттепельный» дискурс о «лакировке действительности», которой предположительно занимались писатели-карьеристы. Подобные упреки в «причесанности» стали слишком расхожим, а потому ничего не значащим аргументом в разговорах о литературе. Самый памятный отпечаток этого дискурса в массовой культуре – сцена в «Я шагаю по Москве», в которой невежественный полотер (Владимир Басов) выдает себя за писателя и обзывает одного из главных героев: «А ты, как я посмотрю, лакировщик, а? Конъюнктурщик ты!»

Школьникам, которые были первыми читателями «Наследника из Калькутты», было уже за 50, когда стала известна истинная история романа. В перестроечные годы был опубликован текст Феликса Штильмарка (в совокупности с используемым мной текстом Елены Штильмарк), ставящий романтический рассказ о покорителях Сибири с ног на голову. Как в советском анекдоте из той же эпохи: «Не в лотерею, а в карты; не «Волгу», а 100 рублей; не выиграл, а проиграл».

Роман был написан не в строительной экспедиции, а в заключении. Сотрудник Генштаба Роберт Штильмарк был осужден в 1945 году по 58-й статье – предположительно по личному указу Лаврентия Берии, который часто фабриковал обвинения против работников госструктур, чтобы на освободившиеся места назначать своих людей. В ГУЛАГе Штильмарк работал на лесоповале и тяжело болел. Пожалев его, другие заключенные предложили интеллигенту жечь для них костер, к которому они приходили погреться. Сидя у костра, один из лесорубов сказал: «Батя, а не расскажешь ли ты за Махатму Ганди?» – за этим последовал длительный рассказ начитанного Штильмарка. Так он стал популярным среди зэков рассказчиком.

Это привлекло внимание Василия Василевского – профессионального преступника, который на этом лесоповале служил нарядчиком, то есть, по сути, организатором лагерных работ (и по совместительству – вершителем судеб). Вор вызвал к себе Василевского и спросил, пишет ли тот романá. У Штильмарка был опыт в журналистике и поэзии, но не в прозе. У самого же нарядчика, как оказалось, такой опыт был – он написал нечто под названием «Позднее признание», начинающееся с фразы:

«По улицам английского города Берлина ехала карета с потушенными огнями…»[15]

Было бы интересно почитать.

Так или иначе уверенности в себе литератору Василевскому не хватало, а потому он решил заказать написание романа Штильмарку. Но зачем ему это было нужно?

Вор Василевский где-то прослышал, что товарищ Сталин – поклонник приключенческой литературы. Созрел гениальный план: он отправит Сталину блестящую рукопись, вождь народов ее оценит и… помилует столь прекрасного автора. Но полуграмотному бандиту до лидеров приключенческого жанра было далеко, вот он и предложил эту работенку зэку-гуманитарию, который зарекомендовал себя как рассказчик.

Теперь представьте себе Василевского – брутального мужика, сидящего не первый срок. А теперь – первую страницу «Наследника из Калькутты». Эпиграф из Шекспира и первый пассаж из предисловия:

«Есть хорошая латинская поговорка: Habent sua fata libelli, то есть “Книги имеют свою судьбу”» Ну не прелестно?

В качестве гонорара Василевский предложил Штильмарку относительно комфортные (насколько это определение вообще применимо) лагерные условия. Он пообещал устроить его дезинфектором в бане (эта должность считалась привилегированной), да и эту работу Штильмарк должен был выполнять исключительно во время проверок, остальное же время он мог жить на чердаке той же бани и писать рóман. Кроме того, Василевский вызвался поставлять Штильмарку бумагу, чернила, табак и лекарство сульфидин, с помощью которого писатель сможет побороть пневмонию.

Делать нечего – Штильмарк согласился.

Можно сколько угодно смеяться над фантазией Василевского о снисхождении товарища Сталина, но кое-что в писательской конъюнктуре он понимал. У него не было готовой идеи будущего произведения, но он задал Штильмарку некоторые рамки.

Во-первых, действие романа должно было происходить не в России. На дворе начало 1950-х – эпоха максимально закрученных гаек в сфере культуры. Любое художественное произведение строго рассматривалось с точки зрения идеологических смыслов. И ладно бы смыслы эти были однозначны и непреложны! За время создания и доведения до аудитории любая книга, пьеса или фильм могли идеологически устареть. Проходные «релизы» запросто оказывались непроходными – и наоборот. Ни за что не угадаешь! И если уж искать наименее рискованный сеттинг, то уж точно где-нибудь подальше от России.

Во-вторых, Василевский постановил, чтобы время действия было «не ближе, чем за 200 лет до нашего времени» – примерно по той же логике. Трудно предположить, на какие конкретно исторические события он мог ориентироваться – но уж по крайней мере начиная с Французской революции (1789) любой сюжет мог быть прочитан через строгую марксистско-ленинскую оптику. Впрочем, если уж Сталина столь сильно волновала история опричнины (XVI век)… Но на то Василевский первым делом вычеркнул Россию как место действия.

В-третьих, в сюжете должно было быть нечто очень страшное, а в-четвертых – нечто очень жалостливое. Как сразу же выяснил Штильмарк, под страшным бандит подразумевал охоту на льва, а под жалостливым – похищение ребенка. Это уже не было признаками конкретно советской конъюнктуры, однако ход мысли понятен – Василевский искал несложные способы апеллировать к простым и сильным эмоциям.

Автор приступил к работе и через пару месяцев получил от Василевского «бонус». Нарядчик раздобыл для Штильмарка разрешение временно покидать лагерь без сопровождения, помог ему поселиться в отдельной избушке и придумал ему вторую липовую должность – начальника склада горюче-смазочных материалов.

Елена Штильмарк пишет:

«Он очень вжился в свою работу, полюбил ее, полюбил своих героев. Все приходилось выдумывать и вспоминать: ни о каких справочных пособиях не могло быть и речи (в зоне вообще не было никаких книг). <…> Часто, ложась спать, отец давал себе задание: вспомнить во сне тот или иной исторический эпизод, фамилию, дату. Просыпался с повышенной температурой, с головной болью, но “задание” было выполнено: все вспоминалось. Работа иногда занимала по 18–20 часов в сутки».

Некоторые детали из образцово «оттепельного» предисловия к роману соответствуют действительности. Скажем, «бухгалтеры стройки самоотверженно переписали роман, украсили виньетками и даже рисунками, переплели в синюю материю и превратили в подобие рукописной книги». Действительно, был в лагере бывший бухгалтер, который каллиграфическим почерком переписывал роман, был и художник, который украшал этот экземпляр буквицами и иллюстрациями – в том числе портретом Василевского. Была и «синяя материя» – останки шелковой рубашки, отнятой у одного из новоприбывших прибалтийских заключенных.

В процесс работы над книгой были косвенно втянуты и другие зэки: Штильмарк еженедельно читал написанное вслух для лучших работников лесоповала. Они от повествования были в восторге – что подтверждало его качество, ведь «Наследник из Калькутты» позволял хотя бы ненадолго вырваться из окружающей реальности, похожей на дурной сон. Совсем иначе в этом контексте выглядит картинка целевой аудитории, которая приведена в том самом предисловии: «все те, кто и теперь, после нас, слушает пургу, прокладывает дороги в тайге, рвет скалы аммоналом, подвешивает провода связи…» – выходит, честные труженики столь же сильно нуждаются в убаюкивающем рассказе, как и настоящие и мнимые преступники, которых держат в нечеловеческих условиях?

Видимо, по мере продвижения работы заказчик Василевский перебирал дальнейшие варианты его судьбы. Пошлет он его Сталину, получит высочайшее помилование, опубликует в издательстве, станет элитой советской литературы… Но что, если его авантюра раскроется? Что, если Штильмарк тоже выйдет из заключения и раскроет правду? У него и свидетели найдутся – слишком уж многие зэки знакомы с ситуацией!

Неизвестно, планировал ли он это изначально, но со временем криминальная душа Василевского пришла к очевидному выводу: Штильмарка следует убить. Для этого вор нанял отбывавшего длительный срок убийцу, известного как Костя Санитар. Он даже внес «предоплату» в 1700 рублей, «оговорив, что сам скажет, когда нужно будет выполнить работу».

Невольным спасителем Штильмарка стал человек, которого его дочь характеризует как «вольнонаемного прораба, бывшего сотрудника Института мировой литературы» – черт его знает, как московский литературовед мог оказаться вольнонаемным в ГУЛАГе, ну да не в этом дело. Василевский отправил ему на отзыв рукопись Штильмарка, на что получил такой ответ:

«Брал в руки твое новое произведение, предвкушая, что всласть повеселюсь, но увидел – что это настоящее. Советую подумать о соавторстве. Сам не справишься».

Стало быть, любому грамотному человеку было очевидно противоречие, на которое я уже обращал внимание: где полуграмотный блатной Василевский, а где – эпос с латинскими пословицами и эпиграфами из Шекспира! «Не справился» бы Василевский с социальной ролью, которая явно просматривалась у автора, – ролью знатока старины и блестящего эрудита. Так что по совету безвестного вольнонаемного прораба Василевский вписал Штильмарка в соавторы рукописи и – по крайней мере, на время – отказался от плана расправиться с настоящим писателем. Впрочем, после завершения рукописи Василевский сплавил Штильмарка в другую колонну заключенных.

Вторым невольным спасителем Штильмарка (и тысяч других людей) стал товарищ Сталин, ушедший из жизни 5 марта 1953 года. Согласно великолепному плану, правитель должен был спасти Василевского, а в итоге спас Штильмарка – в рамках последовавших за смертью Сталина послаблений писателю заменили срок на ссылку.

Рукопись романа у Василевского изъяли, и она оказалась в управлении ГУЛАГа в Москве. Преодолев бюрократические формальности, сын Штильмарка сумел получить ее и, среди прочего, через своего преподавателя Дружинина передал рукопись фантасту Ефремову… И тут мы оказываемся в начале этой истории.

Впоследствии Штильмарк некоторое время соблюдал легенду о соавторстве с Василевским и даже делился с ним гонорарами – но тот не оценил, требуя от литератора все больше денег. В конечном счете Штильмарк подал на Василевского в суд, чтобы доказать единоличное авторство.

В качестве свидетелей [Штильмарк] пригласил своих «со-сидельцев» – и ни один не отказался приехать на судебное заседание. Суд состоялся в Куйбышевском районе Москвы в феврале 1959 года.

На заседании Василевский вел себя вызывающе. Он пытался утверждать, что автор «Наследника» – он, а [Штильмарку], дескать, принадлежит только литературная обработка романа. Свидетели же говорили совершенно другое. Решение суда было категорическим: установить единоавторство Штильмарка.

Впрочем, в переиздании «Наследника из Калькутты», увидевшем свет через несколько месяцев после суда, снова были указаны два автора – иркутское издательство, вероятно, просто не было в курсе решения суда. Полноценные издания с верным авторством появились уже после смерти Штильмарка в 1985 году.

Но вернемся в начало 1950-х: Василевский предлагает Штильмарку написать роман и спрашивает, сколько времени займет это дело. Штильмарк отвечает, что около года. Василевский возражает, что сам написал «Позднее признание» за полгода, а «а ты – литератор, образованный. Месяца три хватит». Штильмарк нашелся, что ответить:

«Чем больше опыта и знаний, тем больше требуется времени, чтобы использовать их в книге».

Истинно так!

Но, разумеется, у Штильмарка с самого начала была дополнительная мотивация затягивать работу над текстом: пока он его пишет, Василевский обеспечивает ему относительно комфортные условия, а когда роман будет окончен, писатель перестанет быть нужен уголовнику.

Один литературовед сравнивал положение Штиль-марка с положением Шахерезады – под угрозой смерти он день за днем плел историю, которая должна была быть настолько увлекательной, чтобы бесконечно сохранять ему жизнь. И вполне вероятно, что это сработало: «Наследник» освободил автора от лагерных работ на 14 месяцев. Хорошо известно, что для нездорового и не очень молодого человека означали 14 месяцев в ГУЛАГе.

Самые известные строки «Наследника из Калькутты» выглядят так:

«Листья быстро желтели. Лес, еще недавно полный жизни и летней свежести, теперь алел багряными тонами осени. Едва приметные льняные кудельки вянущего мха, отцветший вереск, рыжие, высохшие полоски нескошенных луговин придавали августовскому пейзажу грустный, нежный и чисто английский оттенок. Тихие, словно отгоревшие в розовом пламени утренние облака…»

На первый взгляд избыточное описание пейзажа, каковые писатели-графоманы умеют плести до изнеможения. Но если прочитать первую букву каждого второго слова в этом фрагменте, то получится «Лжеписатель, вор, плагиатор» – такой шифр оставил в тексте Штильмарк, указывая на Василевского.

Широко известен случай, когда американский военный во вьетнамском плену, оказавшись перед телекамерами, наморгал азбукой Морзе слово «пытка» – и соотечественники это своевременно расшифровали. Интересно, нашел бы кто-нибудь шифр Штильмарка, если бы он сам об этом не рассказал? Поневоле задумаешься, не спрятаны ли подобные шифры в избыточных описаниях пейзажа других авторов – иначе какой вообще толк в таких многословных зарисовках?

В истории «Наследника из Калькутты» много завораживающе-парадоксального.

Автор берется за работу принудительно, но так увлекается, что создает свое главное произведение. Он работает в четких рамках, выполняя строго очерченное техзадание, которое, в свою очередь, основано на смутно понятой литературной конъюнктуре и, что самое любопытное, на ошибочных представлениях о вкусах правителя, который никогда не прочитает книгу. И автор, вероятно, тоже практически уверен, что правитель никогда ее не прочитает – но все равно пишет, потому что иначе ему грозит гибель! Гибель ему грозит и в том случае, если он закончит книгу слишком быстро – но все может обернуться еще хуже, если он ее не будет писать вовсе.

Загнанный в угол, запертый в избушке, но снабженный всем необходимым, автор пишет, и пишет, и пишет – но обстоятельства стискивают его настолько крепко, что можно сказать: произведение творит само себя.