Положив голову на подушки, я не заснула, но и не просто задумалась. Воображение властно завладело мной, наделяя являвшиеся мне картины яркостью, какой не обладают обычные сны. Глаза мои были закрыты, но я каким-то внутренним взором необычайно ясно увидела бледного адепта тайных наук, склонившегося над созданным им существом[53].
Погодите-ка, что происходит? Ведь глава о снах уже закончилась, а перед нами снова история о том, как выдающаяся идея прокралась кому-то в голову под покровом сна – в данном случае, начинающей писательнице Мэри Шелли, которая вскорости создаст роман «Франкенштейн, или Современный Прометей».
Тут я сама в ужасе открыла глаза. Я так была захвачена своим видением, что вся дрожала и хотела вместо жуткого создания своей фантазии поскорее увидеть окружающую реальность. <…> Я обратилась мыслями к моему страшному рассказу – к злополучному рассказу, который так долго не получался!
О, если б я могла сочинить его так, чтобы заставить и читателя пережить тот же страх, какой пережила я в ту ночь!
Но история Мэри Шелли, урожденной Мэри Уолстонкрафт Годвин, – это далеко не только история о судьбоносном сне: здесь причудливые обстоятельства и маловероятные события обильно нанизаны на тонкую и длинную нить.
5 апреля 1815 года на острове Сумбава в нынешней Индонезии (тогда – Голландской Ост-Индии) произошел взрыв вулкана Тамбора, породивший столб пепла высотой более 40 километров и разом убивший 90 тысяч местных жителей. За несколько недель облако из пепла и сернистых газов опоясало всю планету – сперва по экватору, а потом на тысячи километров на юг и на север. Это вызвало глобальный климатический феномен, ныне известный как «Год без лета» – таковым стал следующий 1816-й.
Бесхозный кусок мрамора ждал своего часа несколько десятилетий: власти Флоренции оформили заказ на создание статуи из этой груды камня, когда тот, кому предстояло его выполнить, еще не родился. Как минимум два скульптора отказались от этой работы из-за плохого качества мрамора, но 26-летний Микеланджело Буонарроти все-таки взялся за эту задачу – и высек «Давида», свой главный шедевр.
Это стало самым масштабным климатическим кризисом в XIX веке – а то и вовсе за несколько столетий. Средняя температура на Земле снизилась на два-три градуса, и лето буквально не наступило: дожди шли неделями, кое-где в Северном полушарии случились июльские снежные бури, урожаи замерзали и гнили, деревья были так слабы, что у них не появлялись новые годовые кольца. Европа только начинала отходить от Наполеоновских войн – и тут столкнулась с новой напастью, голодом… Воистину всадники Апокалипсиса не приходят по одиночке!
В США крестьяне варили крапиву и охотились на ежей, по Франции бродили толпы голодных бедняков, похожие на армии, а в Китае люди сосали глину, чтобы побороть голод, также известны случаи продажи детей за еду. По всему миру возникали вспышки холеры и тифа, в Западной Европе пылали крестьянские бунты, перераставшие в беспорядки и погромы. Уровень смертности стал намного превосходить недавние военные показатели.
Извержение Тамборы, как и многие огромные беды, оказалось катализатором великих перемен. Опыт продовольственного дефицита и связанной с ним социальной нестабильности подтолкнул европейские правительства к авторитарному и правоконсервативному повороту, который затянется на несколько десятилетий постнаполеоновской эпохи (в России реакцией на этот тренд станет восстание декабристов и последующее реакционное правление Николая I). Страхи перед новыми неурожаями указывают как одну из причин возникновения первых тарифных барьеров и иных ограничений международной торговли – экономических мер, споры вокруг которых продолжаются и 200 лет спустя.
В то же время власти Британии под возникшим давлением двинулись и в сторону гораздо более прогрессивных мер: как реакция на возникшую в те годы эпидемию тифа в Ирландии был создан Национальный комитет по борьбе с лихорадкой, который станет одной из основ современной системы общественного здравоохранения. Британский парламент в 1817 году принял «Акт о занятости бедных», который стал первым шагом к созданию системы социальной поддержки.
Несмотря на ожесточающиеся репрессивные практики, европейские государства того времени стали более ориентированными на массы, признавая свою гуманитарную ответственность перед населением. Опасаясь новых бунтов (и к тому же помня о гильотинах), власти стали больше, чем прежде, заботиться о том, чтобы у людей был хлеб – по крайней мере, у жителей столиц.
Стоит отметить, что весь ужас этого кризиса достаточно слабо отразился в культуре: голод, болезни и скитания легли на плечи неграмотных бедняков, а люди, писавшие письма, дневники и воспоминания, были преимущественно представителями среднего и высшего классов, так что для них эта беда стала скорее периодом легких неудобств – причем с оттенком веселого и мистического приключения.
Летом 1816 года мы приехали в Швейцарию и оказались соседями лорда Байрона. Вначале мы проводили чудесные часы на озере или его берегах <…> Но лето оказалось дождливым и ненастным; непрестанный дождь часто по целым дням не давал нам выйти. В руки к нам попало несколько томов рассказов о привидениях в переводе с немецкого на французский. <…> «Пусть каждый из нас сочинит страшную повесть», – сказал лорд Байрон, и это предложение было принято. Нас было четверо.
Этими четырьмя были:
1) собственно, лорд Байрон – главный английский романтический поэт;
2) Джон Полидори – личный врач Байрона;
3) Перси Шелли – коллега и последователь Байрона;
4) Мэри Уолстонкрафт Годвин, еще не ставшая женой Шелли и не взявшая его фамилию.
Им было соответственно 28, 20, 22 и 18 лет.
Перси и Мэри уже года полтора как были в бегах: изначально поэт был учеником ее отца, журналиста и мыслителя Уильяма Годвина, но когда он сблизился с Мэри, отец, по законам жанра, был резко против. В итоге они сбежали из Англии и долгое время путешествовали по Европе. В 1815 году Мэри родила дочь, но та прожила всего несколько дней. Пара испытывала большие финансовые трудности – но все же не такие, чтобы напрямую испытать голод, вызванный извержением Тамборы.
Байрон был неформальным лидером их компании. К этому времени он уже несколько лет был кем-то вроде литературной знаменитости: первые части «Паломничества Чайльд-Гарольда» принесли ему успех еще в 1812-м. Авантюрист и харизматик, он пользовался большим авторитетом в литературных кругах – как раз весной 1816-го он посетил Кольриджа и настоял на том, чтобы тот все-таки обнародовал «Кубла Хана». Неудивительно, что легкомысленное предложение Байрона – «Пусть каждый из нас сочинит страшную повесть» – собравшиеся в швейцарском особняке восприняли как серьезный вызов.
А впрочем…
Результатом трудов самого Байрона стало нечто, известное лишь под названием «Отрывок» – несколько страниц прозы, в которых двое путешественников странствуют по Османской империи, а один из них загадочно умирает. Перси Шелли не написал вовсе ничего, быстро переключившись на стихи. Обоим великим поэтам проза была неинтересна.
А я решила сочинить повесть и потягаться с теми рассказами, которые подсказали нам нашу затею. Такую повесть, которая обращалась бы к нашим тайным страхам и вызывала нервную дрожь; такую, чтобы читатель боялся оглянуться назад, чтобы у него стыла кровь в жилах и громко стучало сердце.
Байрон и Перси Шелли, которые сами ничего не напишут, каждое утро спрашивали Мэри, придумала ли она сюжет, и она долгое время отвечала отрицательно. По собственной формулировке, она ощущала полнейшее бессилие – и, предположу уже я, чудовищное давление. Ее отец, мать, будущий муж и многие ее друзья – все были мастерами словесности. Перси с первых лет их отношений «постоянно побуждал меня искать литературной известности». Эти обстоятельства сочетались с ее исключительной требовательностью к себе, что делало поиск нужных сюжетов и образов мучительным.
По словам Мэри, она была «прилежным, но почти безмолвным слушателем» долгих бесед Перси и Байрона, одна из которых коснулась темы оживления трупов, к которым будто бы шло дело у доктора Эразма Дарвина (дедушки Чарльза). Этот разговор, видимо, и навеял ей образ, пришедший во сне: одержимый ученый вдыхает жизнь в неживую плоть. Некоторые исследователи связывают визуальное описание монстра – с его «желтыми, водянистыми, но осмысленными глазами» – с тем, как в 1816 году выглядели изголодавшие христарадники на европейских дорогах.
Дремотная фантазия не на шутку напугала девушку.
И тут меня озарила мысль, быстрая, как свет, и столь же радостная: «Придумала! То, что напугало меня, напугает и других; достаточно описать призрак, явившийся ночью к моей постели».
Поначалу история экспериментатора Франкенштейна и его жуткого творения должна была занять всего несколько страниц, но по настоянию мужа писательница разработала идею максимально подробно, расширив сюжет до романной формы. Дальнейшее известно: роман был опубликован сперва анонимно (с предисловием Перси Шелли, что, естественно, породило слухи о том, что он и есть автор), затем, уже после большого успеха, – под именем Мэри Шелли. Окончательная версия романа вышла с предисловием самой Шелли в 1831 году (когда, кстати, ни Перси, ни Байрона уже не было в живых), а ровно 100 лет спустя вышел фильм «Франкенштейн», где монстра сыграл Борис Карлофф – экранизация стала одним из ключевых хорроров XX века и закрепила творение Мэри Шелли как часть мирового поп-культурного канона.
При разговоре об этой истории нельзя забывать о бедняге Полидори. И Байрон, и Перси Шелли прожили недолгую жизнь – но судьба Джона Полидори сложилась наиболее печальным образом: он ушел из жизни 25-летним, всего через пять лет после описываемых событий. Однако его роль в истории культуры оказалась в каком-то плане сопоставимой с ролями его более прославленных друзей.
Лондонец итальянского происхождения, он мечтал стать борцом за освобождение исторической родины от Наполеона или, по меньшей мере, выдающимся поэтом. По настоянию отца он получил медицинское образование, хотя врачебное дело (в те времена состоявшее из сплошных клизм и кровопусканий) он ненавидел. Заканчивая обучение, он предпочел писать диплом не о кровообращении и лихорадках, как большинство студентов, а о лунатизме – очень в духе романтической эпохи (и в духе нашего интереса к сновидениям!).
Образование он завершил в 20 лет – по английским законам того времени, чтобы официально практиковать медицину, ему должно было быть не меньше 26 (до этого возраста Полидори не доживет). Тут-то ему и подвернулось предложение стать личным врачом лорда Байрона, с которым он отправился в путешествие по Европе.
С самого начала их отношения складывались напряженно: еще до отъезда из Англии Полидори угораздило попросить начальника прочесть пьесу собственного сочинения – и Байрон высмеял юношеские строки Джона в шумной компании друзей. Так пошло и дальше: литературная рок-звезда вел себя развязно и надменно, а его врач держался в тени и терпел насмешки.
Оказавшись в том самом швейцарском особняке и ввязавшись в челлендж по написанию хоррор-рассказов, Полидори проявил не такое рвение, как Мэри Шелли, но уж точно большее, чем Перси Шелли и сам Байрон – он написал повесть «Вампир», построенную на весьма прозрачном намеке на его нанимателя. Зловещий лорд Рутвен знакомится со скромным главным героем Обри и путешествует с ним в Грецию. Рутвен сперва убивает возлюбленную Обри, затем умирает, возвращается из мертвых и убивает уже сестру Обри, выпивая ее кровь.
Сочинение Полидори считается первым полноценным примером вампирской прозы – зарождением великой традиции, откуда ведут свое происхождение мириады произведений от «Дракулы» до «Сумерек». Однако самому Полидори она ничего хорошего не принесла: некоторое время текст где-то пылился, а потом был опубликован в сомнительном журнале с подзаголовком… «Повесть лорда Байрона»! (Старик Гёте успел охарактеризовать «Вампира» как «величайшее произведение Байрона».)
Это произошло то ли по ошибке, то ли по злому умыслу, но так или иначе вынудило Полидори бороться за авторские права и сталкиваться с обвинениями в плагиате. Толком не решив эту проблему, Джон решил постричься в монахи, но его не приняли и там: настоятель монастыря как раз не сомневался в том, что тот был автором столь демонического текста, и отказал ему. Закончилось тем, что Полидори подсел на азартные игры, а потом покончил с собой, приняв цианид (к черту такое применение медицинских знаний). Узнав о случившемся, Байрон написал, что бедный Джон «питал слишком большие надежды на литературную славу».
В разговоре о создании «Франкенштейна» неизбежно возникает путаница с именами: писательница известна нам как Мэри Шелли, но в тот-то момент она была не замужем, и потому корректнее называть ее Мэри Уолстонкрафт Годвин. При этом рядом всю дорогу находился Перси Шелли, поэтому ни его, ни ее не следует называть просто «Шелли».
К тому же у самого монстра, вопреки обиходной привычке называть его Франкенштейном, имени не было – как в момент выхода книги не оказалось имени и у Мэри, опубликовавшей свое сочинение анонимно.
Следующий виток смыслов (или бессмыслиц) возникает, если задуматься, что Мэри носила имя своей матери, умершей вскоре после ее рождения. Мэри Уолстонкрафт была одной из основательниц феминистской философии, личностью довольно известной (и скандальной). Выйдя замуж за Перси, создательница «Франкенштейна» стала носить имя матери и фамилию мужа – «сшитые», как придуманный ею монстр!
Метафора «сшивания» подойдет и для того, чтобы немного полнее объяснить всю эту творческую ситуацию и развеять, быть может, сложившееся ложное впечатление, что 200-летний успех книги держится на случайном сонном видении, пришедшем к юной Мэри в год без лета. Дело в том, что образ экспериментатора и созданного им чудища не составляет суть произведения, а является скорее руслом, в которое писательница направила огромный ворох переживаний, размышлений и концепций. Судя по ее же формулировкам в предисловии, современники удивлялись тому, как столь юная дама придумала такой пугающий зачин, но, по справедливости, здесь поражает скорее то, каков был ее интеллектуальный багаж.
Не последнюю роль сыграл отец Мэри (Уильям Годвин), с которым она в этот момент все еще была в ссоре, но тем не менее не могла не ориентироваться на его философию. Приверженец на тот момент радикальных антиавторитарных идей, Годвин писал о порочности иерархий и привилегий. Для него главным злом была эксплуатация слабого сильным – гротескным и в то же время хрестоматийным примером этого явления и служат действия Виктора Франкенштейна, распоряжающегося телами других людей без их согласия, словно феодал – крестьянами.
Доподлинно неизвестно, как к роману отнесся сам Уильям Годвин (чье имя было указано в посвящении), но по-хорошему, он должен был гордиться дочерью. Годвин воспитывал дочь в духе Просвещения – и ее круг чтения включал Вольтера, Руссо, Дидро, Локка и других мыслителей соответствующей эпохи, кроме того, исследователи находят в романе следы их идей.
Во «Франкенштейне» отразилась и одна из самых горячих общественных тем того времени: вопрос рабства. Супруги Шелли были активными аболиционистами – то есть призывали к запрету рабства. Это делает монстра не только подневольным крестьянином-рабочим, но и рабом из колонизированных земель (что, конечно, дает богатую пищу для размышлений современных исследователей истории расового угнетения). Помимо множества литературных, философских и политических пластов, у «Франкенштейна» есть и богатейший личный, автобиографический слой. До и во время написания романа Шелли родила троих детей, все они умерли в младенчестве, да и сама она не знала свою мать из-за ее смерти после родов. Этим печальным событиям роман обязан не просто своим мрачным тоном, но и зачарованностью темой смерти и возвращения к жизни, а также болезненной телесностью.
Таким образом, вся недолгая к тому моменту жизнь писательницы была своего рода подготовкой к будущей книге, а случайно заглянувшая к ней в голову сцена с Франкенштейном и его монстром оказалась примером потрясающей удачно найденной темы, на раскрытие которой Мэри направила все свои знания и чувства.