Стелловский был прежде всего известен как музыкальный издатель: его нотное издательство печатало произведения Глинки, Даргомыжского и многих других русских композиторов середины XIX века. Он владел музыкальными магазинами, скупал маленькие издательства и постоянно расширял свой бизнес, став одним из крупнейших нотоиздателей в стране. Литература была для Федора Тимофеевича дополнительным источником дохода: он издавал и переиздавал Толстого, Достоевского и других, в том числе популярнейшего авантюрного романиста Всеволода Крестовского. Кроме того, Стелловский издавал ряд журналов и газет о «музыке, театре и художествах».

Как и многие успешные бизнесмены, Стелловский был большим хитрецом и обходился с творческими людьми не слишком бережно, составляя договоры с невыгодными, чуть ли не грабительскими условиями. Нередко издатель «подстерегал» писателей, композиторов и их наследников в моменты, когда те испытывали финансовые трудности – так что права на коммерчески выгодные произведения часто доставались ему за бесценок. Сам Достоевский писал о нем так:

«Денег у него столько, что он купит всю русскую литературу, если захочет. У того ли человека не быть денег, который всего Глинку купил за 25 целковых»[20].

При первом же упоминании в своей переписке Достоевский охарактеризовал Стелловского как «спекулянта», «довольно плохого человека» и «ровно ничего не понимающего издателя», хотя из этого же письма ясно, что кое в чем Стелловский все-таки понимал. Каким-то образом он уговорил писателя продать ему право на однократное издание всего, что тот прежде написал (что вылилось в четырехтомное собрание сочинений), а также на некое новое произведение, которое еще не было создано.

В контракте нашем была статья, по которой я ему обещаю для его издания приготовить роман, не менее 12 печатных листов, и если не доставлю к 1 ноября 1866 года (последний срок), то волен он, Стелловский, в продолжение девяти лет издавать даром, и как вздумается, все, что я ни напишу безо всякого мне вознаграждения.

Федор Михайлович сравнивает этот пункт договора с кабальными контрактами на аренду квартир, в которых оговаривалось, что жилец возмещает домовладельцу убытки в случае пожара – вплоть до того, чтобы построить дом заново. По словам Достоевского, все тогда подписывали подобные безумные договоры, видимо, не рассчитывая на то, что такое условие будет выполнено. Но когда писатель понял, что едва ли сможет выполнить условие о написании нового текста к 1 ноября, издатель оказался непреклонен.

Я думал откупиться от Стелловского деньгами, заплатив неустойку, но он не хочет. Прошу у него на три месяца отсрочки – не хочет <…> ему выгоднее не соглашаться на отсрочку и неустойку, потому что тогда все, что я ни напишу впоследствии, будет его.

Стелловский был в курсе двух обстоятельств: 1) Достоевский был нездоров, и регулярные эпилептические припадки сильно сбивали темп его работы; 2) одновременно с этим у писателя было обязательство перед журналом «Русский вестник», где печатались главы «Преступления и наказания». На основе этого Стелловский жестоко, но рационально рассудил, что Федор Михайлович ну никак не сможет в короткие сроки закончить сразу два романа, и, скорее всего, недописанным окажется как раз тот, что он пообещал Стелловскому (будущий «Игрок»).

«Преступление и наказание» действительно перетягивало к себе силы и время: Достоевский понимал, что работает над по-настоящему знаковой вещью, и первые опубликованные главы пользовались большой популярностью. Если бы не обязательства перед Стелловским, ему было бы абсолютно не до «Игрока»… Но написать этот роман было необходимо и сделать это нужно было срочно – иначе Федора Михайловича ждала долговая тюрьма и нищета.

В сущности, Стелловский стал для Достоевского тем же, кем Эйрик Кровавая Секира стал для Эгиля Скаллагримссона, Ким Чен Ир – для Син Сан Ока, а Василий Василевский – для Роберта Штильмарка. В жизни Достоевского случалось много финансовых затруднений, но именно осенью 1866 года он должен был писать именно что из-под палки.

Позже, уже в 1870-х, Достоевский долгое время судился со Стелловским, пытаясь взыскать с того неустойку уже за нарушение договора со стороны издателя. Но в итоге писателю пришлось «довольствоваться» смертью Стелловского в 1875 году, причем на момент смерти предприниматель находился на лечении в психиатрической лечебнице. В своих заметках Достоевский прокомментировал это событие следующим образом:

«Этот замечательный литературный промышленник кончил тем, что сошел с ума и умер».

Коварство и цинизм Стелловского не подлежат сомнению. Согласитесь, мир был бы лучше, если бы мы пореже сталкивались с такими личностями… Или нет? История не терпит сослагательного наклонения, но вот веселая и непринужденная игра в бисер его очень даже любит.

Не попадись Достоевскому злополучный Карабас-Стелловский, ему не нужен был бы никакой «Игрок», и он писал бы себе «Преступление и наказание» – но кто его знает, каким в итоге получился бы роман о Раскольникове?

А главное, перед Федором Михайловичем не стояла бы задача написать «Игрока» за те самые 26 дней осенью 1866-го – и к нему не пришла бы 20-летняя стенографка Анна Сниткина (мы ведь помним, что никогда прежде он к подобной помощи не прибегал – и, судя по всему, не планировал). Не случилось бы их брака, писатель мог бы так и не вырулить из своего вечно отчаянного положения. Все-таки одно дело быть мрачноватым человеком, страдающим от эпилепсии, и совсем другое – вдобавок к этому иметь постоянные огромные долги, жуткую рулеточную зависимость… И быть одиноким вдовцом.

Так вышло, что великие годы Достоевского, его самые главные произведения, входящие в сокровищницу мировой культуры, – все это возникло не только благодаря его таланту, а во многом стало следствием двух случайных встреч в середине 1860-х: со зловещим эксплуататором Стелловским и с трудолюбивой и кроткой «Бетти» Анной Григорьевной Сниткиной.