Станция Синдзюку – настоящий лабиринт, в котором легко запутаться, но найти дорогу к «Симпати Тауэр Токио» не составит труда. Как только выйдешь из станции, перед тобой откроется величественный семидесятиодноэтажный цилиндр-исполин, словно Большой Брат, наблюдающий за тобой. Идя к нему, как обезьяна к монолиту, через пять минут оказываешься в зеленом национальном парке, который любим жителями как оазис в центре города. Оплатив входной билет стоимостью с большую кружку латте, можно насладиться видом прекрасного сада, пока впереди не появится величественная волнообразная лестница, ведущая к входу в башню.

Эта лестница, соединенная с газоном парка, представляет собой зеленую зону отдыха, где семьи с детьми и пары наслаждаются прогулками. На самой верхней ступени, у входа в башню, я решил заговорить с японкой лет двадцати, которая ела сэндвич, а на скамейке рядом сидел маленький ребенок.

– Вы знаете, что это тюрьма (prison)?

Когда сопровождающий переводчик перевел этот вопрос на японский, молодая мать тут же поправила его.

– Это не тюрьма! – сказала она. – Вы ищете тюрьму? Если вам нужна тюрьма, то вам в Футю, а если следственный изолятор – тогда в Косуга… Но здесь не тюрьма, а Додзё-то.

В этот момент ее сын, перебивая ее, радостно воскликнул:

– Токё-то Додзё-то!

Токё-то Додзё-то?

Когда я спросил у переводчика, что это значит, он объяснил, что «Токё-то Додзё-то» – это почти дословный перевод названия «Симпати Тауэр Токио» на японский. Это прозвище широко распространено среди японцев (в дальнейшем в статье я тоже буду называть башню «Додзё-то» – всегда приятно использовать новое слово, да и его немного растянутое звучание мне нравится).

– Но ведь внутри находятся преступники, верно? – не унимался я, обращаясь к матери и ребенку. – Японская мафия, серийные убийцы – они же буквально кишат за той дверью, так? У вас маленький ребенок, вам не страшно? А если прямо сейчас из этих автоматических дверей выйдет бывший наркоман, только что отсидевший срок, что вы будете делать?

– Чего тут бояться? Внутри башни или снаружи – мы все живем в одном мире и все остаемся людьми.

Она была прекрасна не только внешне, но и душой, и с милосердной улыбкой она нежно обняла своего маленького сына. В тот момент я почувствовал себя узколобым, нетерпимым расистом, который ошибается во всем, и мне стало не по себе.

Впрочем, мой вопрос к молодой матери был в какой-то степени неуместен. Ведь с момента открытия Додзё-то прошло уже полгода, но ни один Homo Miserabilis так и не покинул ее стен. Хотя по закону они могут выйти на свободу по окончании срока, у них есть право на бессрочное продление своего заключения. И до сих пор никто – буквально ни одна душа – не пожелал пройти через выходные двери башни к свободе.

Почему? Этот очевидный вопрос мгновенно получает ответ, стоит лишь переступить порог. Споры о том, кто прав, а кто нет, здесь теряют всякий смысл. Автоматические двери, открывающиеся на триста шестьдесят градусов, пропускают в башню поток естественного света, струящегося сквозь окна, встроенные в цилиндрические стены. Открытый дизайн, который создает как можно меньше разделения между внутренним и внешним пространством, в точности соответствует замыслу легендарного архитектора Сары Макины. Архитектору блестяще удалось достичь своей цели: каждый, кто входит внутрь, осознает, что настоящая тюрьма была снаружи.

Официальные лица категорически отрицают это, но немало интеллектуалов утверждают, что Додзё-то фактически служит «экспериментальной площадкой для базового дохода». Честно говоря, я и сам придерживался этой точки зрения. Однако, оказавшись внутри башни, я понял, что это совершенно иной мир, не имеющий ничего общего с безответственной системой, которая просто раздает людям деньги. Новое изысканное пространство давало мне нечто гораздо большее, чем материальные стимулы, – оно наполняло меня духовным удовлетворением. Можно назвать это чувством собственной ценности или счастьем, но точнее всего мои ощущения описывались бы как поток равенства и заботы, очищающий душу до самых ее пор. Мне вдруг стало противно говорить о деньгах. Я решил навсегда отказаться от грубых выражений. Если уж мне суждено вставить сюда каплю своей скромной эрудиции ради увеличения объема знаков, то в «Золотом храме» Юкио Мисимы есть такая фраза: «С точки зрения восприятия мир остается неизменным навсегда, и в то же время он вечно меняется». На что герой – главный или второстепенный, уже не помню, – отвечает: «Мир меняется благодаря действию. Только благодаря ему». «Токё-то Додзё-то» изменяет мир с обеих сторон – и восприятия, и действия. Оглушительная красота этого места была способна отговорить даже молодого человека с комплексом заикания от поджога. Она буквально сбила меня с ног, оставив безмолвным.

Вскоре после того как я назвал свое имя на ресепшене, ко мне подошло «ходячее воплощение эстетики», добившее меня окончательно. Красивый молодой человек (фото 1), который вполне мог бы сойти за участника группы BTS времен их расцвета, появляется на пороге. Его зовут Такт. Ему двадцать шесть лет. У него нет судимостей, он «саппортер» (бывший тюремный надзиратель), работающий с проживанием в «Башне Сострадания». Как выяснилось, раньше он был продавцом в бутике люксового бренда, но, очарованный архитектурой Сары Макины, сменил профессию. В 2026 году, увидев конкурсный проект башни, он якобы ощутил фатальное желание: «Мне нужно поселиться внутри этой башни». После успешного трудоустройства он не только помогает Homo Miserabilis в бытовых вопросах, но и отвечает за взаимодействие с медиа как PR-специалист.

– Как вам живется в Додзё-то?

На этот вопрос Такт в щегольском костюме от-кутюр (фото 2) ответил ослепительной улыбкой (фото 3):

– Я так счастлив, что даже словами не передать.

(Ну что за универсальная отговорка – «так счастлив, что словами не передать»!)

Кстати, в башне нет униформы или тюремной робы. Каждый житель получает финансовую поддержку и может сам заказывать одежду через интернет. Но как тогда отличить саппортеров от Homo Miserabilis? На мой вопрос Такт после паузы ответил:

– Да, в общем-то, и не нужно.

– А если заключенный выдаст себя за саппортера и сбежит?

– Не-е, такого не будет.

Этот богатый, благополучный, перспективный и невероятно красивый юноша рассмеялся, будто услышал забавный анекдот, и отрицательно покачал головой.

Сейчас посещать Homo Miserabilis разрешено только адвокатам и родственникам, поэтому взять у них интервью мне не удалось. Зато через стекло я осмотрел популярную среди обитателей башни библиотеку в небесах. Лифт стремительно вознес меня на верхние этажи, где на семидесятом и семьдесят первом уровнях раскинулась библиотека с панорамным видом на Токио. Пару дней назад отсюда прекрасно было видно фейерверк.

Посетители в одежде из Uniqlo, H&M и Zara свободно выбирали книги с полок, учились за столами, смотрели DVD – никаких наручников, полная имитация городской библиотеки. Лишь потом я заметил странность: мужчины и женщины находились в одном пространстве. В обычных тюрьмах их строго разделяют, но ведь это противоречило бы самой философии равенства, заложенной в основу «Додзё-то».

Вдруг мой взгляд привлекла изящно одетая женщина, которая перелистывала журнал, попивая кофе на диване. Чтобы не попасть в жалкую любовную историю, я спросил Такта:

– За что она здесь?

Такт, не задумываясь, достал планшет, направил камеру на женщину и спокойно ответил:

– Мошенничество.

Женщина, когда-то бывшая мошенницей, время от времени отрывала взгляд от журнала и с победным выражением (возможно, субъективное восприятие автора) смотрела на людей, гуляющих в парке Синдзюку-Гёэн. Наблюдая за ней, я задумался: чем жизнь Homo Miserabilis отличается от жизни селебрити, которые днем отдыхают в роскошных небоскребах? Первое очевидное отличие – Homo Miserabilis не могут свободно выходить. Несмотря на кажущуюся расслабленность охраны, физическое ограничение свободы остается, как и в обычных тюрьмах. Но главное отличие в другом: селебрити сами платят за свои апартаменты, а расходы на содержание Homo Miserabilis покрываются налогами трудящихся с «воли»… Когда до меня дошла эта мысль, я впал в панику, начал колотить кулаками по стеклу и кричать.

– FUUUUUUUUUCK!!! Позвольте мне жить в гребаном «Додзё-то»!!!

Бывшая мошенница оглянулась на нас, кажется, испугавшись вибрации прозрачного стекла, разделяющего нас. Но звук, казалось, был заблокирован, и ее голос, похоже, не долетал до нас. Она лишь наклонила голову и бросила на меня жалостливый взгляд.

– Эй, Такт! Этот мир – дерьмо!

Охваченный приступом жгучей зависти, я не смог сдержаться и выпалил Такту сквозь зубы:

– Такт, неужели ты никогда не злился на этих гребаных мошенниц, пока работал здесь? Насколько терпимы японцы? Это просто невероятно. Мы не можем смириться с этими гребаными башнями! Гребаная башня! Чтоб она рухнула!

Такт лишь загадочно улыбнулся и кивнул – жест, который можно было трактовать как угодно. Это не было насмешкой. Неясная улыбка – это один из способов японцев проявлять вежливость и заботу о чувствах других.

– Макс-сан, вы хотите жить в «Додзё-то» или не можете это принять?

Я смутился от холодного вопроса Такта, но все же ответил с решимостью:

– Если бы была возможность, я бы, конечно, хотел здесь жить. Но если меня спросят, готов ли я стать преступником, чтобы попасть сюда, то отвечаю – НЕТ. Даже печально известный Макс Кляйн еще не настолько опустился.

Такт, не показывая ни удивления, ни раздражения, спокойно ответил:

– Если вы не нарушаете закон, но получите японское гражданство и вас признают достойным сочувствия, то у вас есть право жить в башне. Если ваша жизнь была настолько жалкой, что вы вынуждены были преступить закон, сочувствие могут проявить к каждому. Хотите пройти тест на сочувствие?

Я, конечно, знал о существовании теста на сочувствие.

Вопрос: Были ли у вас случаи насилия со стороны родителей?

– Да. Нет. Не знаю.

Вопрос: Бывали ли у вас ситуации финансовых трудностей?

– Да. Нет. Не знаю.

Вопрос: Чувствуете ли вы, что ваша внешность значительно хуже, чем у других?

– Да. Нет. Не знаю.

Вопрос: Хотели ли вы когда-либо стать кем-то другим?

– Да. Нет. Не знаю.

Отвечаешь на эти мрачные вопросы, и теперь гребаный ИИ должен диагностировать, кто действительно достоин жалости. Однако я твердо отказался проходить тест на сочувствие. Мне было страшно столкнуться с результатами – с собственным рейтингом сочувствия.

Когда я откровенно признался, Такт отозвался:

– Кстати, я тоже когда-то был таким. Мне не хотелось, чтобы кто-то меня жалел. Но здесь, в этом месте, перестаешь переживать о том, как тебя воспринимают. Здесь все равны.

– Равенство, говоришь? Я ни разу не встречал его с тех пор, как родился. Может, я просто не замечал его, проходя мимо, потому что не знаю, как оно выглядит…

– Это потому, что вы, Макс, всегда сравниваете. Все несчастья начинаются со сравнения с другими, как говорил Масаки Сэто, – бесстрастно ответил Такт, будто зачитывал служебную памятку.

Упоминание трагической судьбы Масаки Сэто вызвало у меня досаду и бессилие.

– Здесь вообще запрещено говорить о сравнении, – добавил Такт.

– Например?

– Например, нельзя говорить: «Лучше, чем».

– Что?

– Homo Miserabilis должен быть счастлив. Как правило, в башне сравнение с другими – табу. Социальные сети, например, являются ярким примером сравнения, поэтому читать их запрещено.

– О, конечно, я знаю об этом. Я читал об этом в статье Лизы Маккензи. Утопия и информационная изоляция неразделимы – равно как и в случае с антиутопией.

В иной ситуации я мог бы, подобно японцам, отделаться вежливой улыбкой и сменить тему. Но внезапный приступ острой жалости к себе и яростное сопротивление цензуре разожгли во мне давно заржавевший журналистский инстинкт. Я вошел в раж. Я вытащу на свет темные тайны этой «тюремной» башни – и, как следствие, темные тайны японского общества. Пулитцер ждет.

– Такт, я не знаю, уполномочен ли ты отвечать, но я спрошу тебя от имени всего мира, что они хотят знать. Это не просто башня, чтобы дать бедным людям сочувствие. Должна быть еще какая-то неудобная правда. Ты ведь наверняка слышал слухи, ходящие в обществе. Некоторые считают, что это заведение – способ под видом благотворительности легально изолировать социальных изгоев, обеспечивая «неполноценным» генам долгую и комфортную эвтаназию. Звучит как научная фантастика? Заговор? Но лично для меня эта версия куда правдоподобнее. Потому что люди по своей природе нетерпимые существа. И не просто нетерпимые, а даже желающие, чтобы незнакомцы страдали больше, чем он сам. Если бы все были терпимы к другим и действительно от всего сердца желали равенства, не было бы ни разделений, ни войн. Но реальность не такова. Можно сколь угодно рассыпаться в красивых словах о помощи ближнему – на деле они ничего не стоят. История тому доказательство. Именно поэтому даже в 2030 году такие ублюдки, как я, все еще существуют. Такт, скажи – если в твой дом заберется незнакомец, ты ведь выгонишь его? И признайся, наверняка есть хотя бы один человек, которого ты никогда не смог бы простить?

– Один человек, которого ты никогда не смог бы простить? – Он рассмеялся, как будто демонстрируя ряд ровных зубов. – Нет. Я не настолько зол. Когда я хорошо высыпаюсь, мне становится лучше.

Еще раз подчеркну, что Такт – очень приятный молодой человек. Но его безмятежная улыбка стала спусковым крючком, вызвавшим взрыв недоверия к японцам, которое тихо, но неумолимо накапливалось во мне последние десять лет. Я не собираюсь это скрывать. Я верю, что выставить напоказ жалкого себя – это и есть способ принять собственную слабость. Поэтому я дословно, без единого упущения, записываю здесь все, что было зафиксировано на диктофоне.