– Если тебя это заденет – извини (я начинаю с оговорки). – После Олимпиады 2020 года и скандала c агентством талантов, где работают только мужчины, я больше не могу воспринимать японцев без предвзятости. Я разговаривал с более чем сотней японцев через переводчика, писал статьи о Японии, много размышлял, но до сих пор не знаю, как выразить словами, что такое японец. Иногда мне кажется, что это вообще невозможно – выразить словами, кто вы такие. Потому что с вами, японцами, сколько бы слов вы ни использовали, нельзя выйти за рамки слов. Слова всегда будут только словами. Слова превращаются в бумажные деньги, которые не имеют хождения ни в одной стране. Сколько бы их у тебя ни было, их нельзя ни на что обменять. Я понимаю, что вы думаете о чем-то за пределами произносимых слов, за молчанием и нейтральной улыбкой. И именно это доводит меня до отчаяния.
Когда я говорю такое, на меня, конечно, обрушивается критика за слишком широкое обобщение, но с какого-то момента все японцы, говорящие на японском, кажутся мне одним и тем же существом. Как клумба с одинаковыми тюльпанами – никакой индивидуальности. Как маскот в костюме милого персонажа, вы облачены в молчание и нейтральную улыбку, ловко разделяя искренность и лицемерие, внутреннее и внешнее. Ловкие, лживые, красивые желтые тюльпаны. Настолько привыкли к красивой лжи, что даже не осознаете, что врете. Нет, строго говоря, вы даже не врете. Мне кажется, сами слова, которые вы используете, – это слова, изначально созданные только для того, чтобы лгать от начала до конца. Что это вообще за фраза: «Когда я хорошо высыпаюсь, мне становится лучше»? Ты издеваешься надо мной? Прости, я понимаю, что перехожу границы. Но если я начинаю говорить, то не могу остановиться – это болезнь. Не надо меня жалеть. Я не выношу, когда другие решают, что я беспомощен.
Такт, скажи мне, человеку, не знающему японский, в чем секрет вашего языка? Неважно, это homo, misera, bilis или еще что-то – зачем вы заимствуете слова из языков, никак не связанных с японским, и тем самым путаете собственный язык? Это здание официально и на международной арене называется «Симпати Тауэр Токио», но почему среди японцев оно известно под другим именем? Что вообще стоит между «Симпати Тауэр Токио» и «Токё-то Додзё-то»? Что вы пытаетесь скрыть, бесконечно создавая новые слова? И если вдруг японцы откажутся от японского языка – что тогда от них останется?
– Интересный вопрос… – Такт слегка склонил голову. Он сказал: – Давайте я немного поищу. – И стал сосредоточенно водить пальцем по экрану планшета. Если бы Такт не был актером, я бы подумал, что он и правда изо всех сил пытается ответить на мой вопрос. Я мельком глянул на экран и увидел знакомый интерфейс – диалог с генеративным AI. Вопрос. Ответ. Вопрос. Ответ.
Примерно через пять минут:
– Простите, ни я, ни AI, похоже, не можем дать хороший ответ на ваш вопрос, – виновато сказал Такт. – Но я вдруг вспомнил одну знакомую японку, которая говорила что-то похожее. Это было задолго до постройки этой башни. Кажется, она сказала: «Если японцы откажутся от японского языка – они перестанут быть японцами»…
– О, я бы с удовольствием поговорил с ней. Может, мы бы с ней поладили. Как ее зовут?
– Сара Макина.
Меня будит ливень, который стучит в окна с такой силой, будто вот-вот разобьет стекло, и я почти ощущаю колкие струи душа, которые вонзаются в кожу, но, конечно, я сижу в здании, построенном по новейшей технологии и по проекту архитектора, заслуживающего доверия, поэтому я понимаю, что ни одна капля воды не попадет на меня, но инстинкт гнал меня перебраться в нормальное место, поэтому я быстро поднялся, будто за мной гнались.
Я вовсе не обиделся, что меня разбудили рано утром в выходной, но ощутил только тоску, от которой даже заныло в груди, потому что во мне воскресли воспоминания о жизни в однушке, которую я снимал в деревянной развалюхе за пятьдесят пять тысяч иен в Адати. Правда ли там можно жить? Или же правда можно жить в доме, где каждый раз, когда случается землетрясение, думаешь, что вот-вот умрешь? И, забавляясь этими ощущениями, которые напоминали о прошлой жизни, я снова вернулся в реальность, вспомнив о работе, которую нужно сделать. Примерно половину я делегировал AI-built, и после душа, ежедневного ухода за кожей (чтобы сузить поры до минимума) и чашки кофе воспоминание о деревянной развалюхе за пятьдесят пять тысяч иен в Адати исчезло без следа. Осталось только название местности и цифры.
Takt. [Уважаемый Макс Кляйн! Я проверил первую половину вашего черновика (до слов «Сара Макина»). Большое вам спасибо. Это очень хорошая и интересная статья. Я искренне так считаю. Вы пишете, что вашу рукопись могут назвать «гребаной» в зависимости от того, кто ее будет читать, но все же она определенно написана человеком, а не ИИ, и я надеюсь, что рано или поздно смогу написать что-то подобное. Я говорю это не для того, чтобы польстить вам, и не из присущей японцам вежливости – я искренне так считаю. Я, Тодзё Такуто, считаю, что рукопись хороша. К сожалению, высшее руководство «Симпати Тауэр Токио» ее не одобрило. Оно отметило, что в отношении башни были замечены недостоверные и недопустимые выражения, такие как произнесение слова на букву «F» в адрес Homo Miserabilis, а также оскорбления в адрес обитателей башни, какими бы искренними они ни были. Прошу вас проявить понимание нашей с вами разницы в чувстве юмора. Высшее руководство очень обеспокоено имиджем башни и строго запретило публиковать статью в нынешнем виде. Возможно, это расходится с политикой новостного сайта, куда вы отправляете статью, но я еще раз пришлю список важных моментов и предложения по исправлениям. Пожалуйста, переработайте текст и отправьте готовый вариант мне. Кроме того, почему вы поместили в статью три мои фотографии? Я не думаю, что читателям интересны мои фотографии, поэтому прошу вас включить в статью как можно больше фотографий интерьера башни. При этом не забудьте размыть лицо Homo Miserabilis. Кроме того, вторая половина статьи, вероятно, будет посвящена интервью с Сарой Макиной, но, пожалуйста, не стоит открыто говорить о том, что мы с ней знакомы. Такуто Тодзё.
Оформи вышеизложенное как деловую переписку и переведи на английский]
Что, если в такой тайфунный день после освежающего утреннего душа выпить чашку кофе, а потом выложить в «Твиттер» фото этого пустынного сада в плохую погоду с подписью. Не тщательно вылизанную фотографию для СМИ, а самый обычный вид «Додзё-то» глазами одного из сотрудников. Публика все еще обсуждает «Додзё-то», как хвалит, так и ругает примерно в равных пропорциях, хотя, может быть, через полгода все изменится. А «Твиттер» – платформа для тех, кто жаждет высказаться, и какая волна реакции поднимется, если сотрудник что-то опубликует, то? Мне весело, что люди, молчавшие, когда «преступники» жили в «тюрьмах», теперь хотят высказаться, когда Homo Miserabilis живут в «Симпати Тауэр Токио». Я давно уже знаю, что мое чувство юмора весьма необычно, но теперь мне куда понятней механизм, который заставляет меня говорить, что мне «весело». Я не могу не смеяться, когда вижу, как в людях проявляются черты, которых нет у других живых существ. Хотя мы смотрим на одно и то же, но видим совсем разные вещи и думаем о разном, и наши полярные мнения скрещиваются, как мечи в битве. Вот женщину-архитектора в «Твиттере», например, называют «богиней, которая привнесла в Токио мир и красоту» или «сукой, которая внесла хаос и раздор».
– «Твиттер» изначально был предназначен для того, чтобы писать твиты, вести монолог в пустоту. Если это смутное воспоминание правда как событие из прошлой жизни. В те времена, когда он официально назывался «Твиттер». Теперь же в нем столько людей, которые громко и внушительно выражают правильные, осмысленные, привлекающие всеобщее внимание мнения, отличные от монолога в пустоту, а значит, время действительно течет, причем так быстро, что у меня уже появляются стариковские мысли. Если взрослый – тот, кто работает на полную ставку, а не подрабатывает, и цитирует ученых, вроде «все несчастье начинается со сравнения с другими», то тогда я взрослый. Голос, который давным-давно говорил мне: «Ты забудешь…» звучит по-страшному реально. Я хочу зайти в «Твиттер», чтобы почитать о тайфуне, но вижу эти слова, похожие на надписи, высеченные на древних артефактах, выкопанных из‑под земли, мне сразу делается тошно, и я закрываю приложение. В последнее время я немного вижу будущее. На минуту вперед, и все.
«Богатый, благополучный, перспективный и невероятно красивый юноша».
Мой взгляд останавливается на описании, данном мне самозваным третьеразрядным журналистом, и я прокручиваю его в мозге после волны кофеина. Перед глазами всплывает крупный белый американец, у которого слова «долбаный» и «гребаный» засели во рту, как зубной камень. Текстура мягкого жирка на лице и пронзительная голубизна его глаз, которые отзываются на разные эмоции, буквально выжжены в моем мозгу. Мне как-то неловко оттого, что я, пропущенный через призму его тела и взгляда, теперь навеки запечатлен в тексте.
«Ага», – осеняет меня, и я копирую слова самозваного расиста и вставляю их в текст под названием «Биография» в другом окне. «Когда я хорошо высыпаюсь, мне становится лучше… Особенно если я одет в купленную по сотруднической скидке одежду и держу осанку. Богатый, благополучный, перспективный и невероятно красивый юноша». И после этих слов я печатаю: «Вот как, оказывается, меня воспринимают». – И добавляю связку «например».
Хотя переведенные слова Макса Кляйна вставлены в слова Такуто Тодзё безо всякого контекста, связь выглядит органично, и я оставляю ее. Теперь на этом экране, от которого слепнут глаза, обо мне говорится больше. Но ведь каждый раз, когда я знакомлюсь с кем-то новым, я тоже говорю о себе больше, и это факт, и «Биографию» я пишу из-за наивного желания рассказать больше о женщине-архитекторе. Я до сих пор не знаю, хорошо это или плохо. Но я все еще хочу написать «биографию женщины-архитектора», пока кто-нибудь из тех, кто не ходил с ней по парку Синдзюку-Гёэн после закрытия, не напишет «Биографию богини» или «Биографию ведьмы» и не расскажет тем самым о Саре Макине больше. Эта спонтанная затея оказалась куда сложнее, чем я предполагал, и поиски слов, которые бы хорошо ее описывали, превратились в пытку, будто я стал узником старинной суровой тюрьмы.
«Сами слова, которые вы используете, – это слова, изначально созданные только для того, чтобы лгать от начала до конца».
Лгу ли и я? Мозгу, чтобы размышлять, нужны слова и понятия. Размышлять о словах при помощи слов – порочная практика, недостойная нормального человека. Если бы я мог остановить этот словесный поток в голове, то быстро бы успокоился, но поскольку мне не удается заглушить его даже на секунду, я меняю обстановку – выхожу из комнаты. Люди со стороны, которые завидуют жизни в башне, обычно говорят об арендной плате, но я, как один из реальных жителей, хочу заявить: главное преимущество – возможность в любой момент нажать кнопку, попрощаться с земным миром и сбросить все слова, оставшиеся там, внизу.
– Почему ты хочешь, чтобы на последнем этаже была библиотека? – как-то раз я спросил у женщины-архитектора. Она как раз подала проект и ждала результатов конкурса.
– Чтобы все Homo Miserabilis, которые вознеслись к небу, не забывали о земном языке, – сказала она мне. Однако в видеопрезентации для конкурса она говорила совсем другое: библиотека на верхнем этаже эффективно использует естественное освещение и позволяет наслаждаться чтением и учебой в расслабляющей обстановке, вдали от городского шума и суеты. – Что поделаешь. Крайне важно выдумывать слова, чтобы победить, – уверенно говорила она. Я несколько дней мучился, стоит ли мне написать об этом в ее «биографии», и до сих пор не знал ответа.
Лифт остановился на семидесятом этаже. В который уже раз злоупотребляя служебным положением со дня переезда в башню, я открываю дверь библиотеки еще до открытия и захожу. Выбираю с полки несколько книг известных архитекторов и устраиваюсь у окна со стороны ворот Сэндагая. Мне кажется, что я ближе к дождевым облакам, а не к земле, пусть это и невозможно. Когда я смотрю на Токио, с тщательной равномерностью залитый дождем – настолько равномерно, что хочется даже поместить его как определение слова «равномерный» в словарь, – мне кажется, что я смотрю на миниатюрный город из кубиков «Лего», в котором никто не живет и который можно разрушить мановением руки. Я ставлю ноутбук перед кубиками и продолжаю писать: «Мои воспоминания нечетки не из-за плохой памяти. Кажется, я хочу забыть, что внутри, а что снаружи, где прошлое, а где будущее, и даже слова, которыми я пользовался».
Затем я печатаю продолжение: «И хочу забыть я эти слова из-за фелицитологов», но стираю его и, удерживая в ладони крошечную крышу Национального стадиона далеко внизу, несколько минут размышляю, пока не переписываю:
«И хочу забыть я эти слова… потому что да, возможно, стыдно поддаваться влиянию, но, кажется, слова того фелицитолога неизбежно проникают в мой язык».
В апреле, в день официального открытия башни, всех Homo Miserabilis и сотрудников собрали в холле, где фелицитолог произнес речь. Полагаю, все, включая меня, впервые увидели его во плоти – человека, чье лицо никогда не появлялось в СМИ, кроме одной-единственной фотографии на сайте университета, где он когда-то работал. Ему должно было быть за пятьдесят, но складывалось впечатление, будто он старел каким-то странным образом – будто даже не замечал, как год за годом приходит его день рождения. Внешне он соответствовал своему возрасту, но излучал ауру подростковой юности и бодрости. И мы, затаив дыхание, слушали мягкий голос этого человека, искажающего пространство-время, испытывая простой шок от осознания, что Масаки Сэто действительно существует.
«Добро пожаловать в „Симпати Тауэр Токио“! От всего сердца поздравляю вас с переездом и новосельем. Сегодня, можно сказать, для вас наступил день рождения, и я искренне, от всего сердца рад вашему появлению на свет. Поздравляю вас… Помните ли вы содержание соглашения, которое вы подписывали при заселении в „Симпати Тауэр“? Повторюсь, поскольку сегодня настал тот самый день – позвольте мне вновь напомнить важнейшие правила Башни.