Она все еще разглядывала плакаты, когда я нагнал ее.

– Ты читала Homo Miserabilis? – спросил я. Я хотел найти повод для разговора и, в зависимости от реакции, раскрыть свой секрет.

– Да. Ну, не то чтобы читала – слушала аудиокнигу фоном.

– Помнишь А. из второй главы?

– А.? – повторила она, прикрыла глаза и коснулась висков, будто вспоминая что-то далекое.

Я сменил тему:

– Сара, что ты думаешь о Homo Miserabilis? – Ты правда веришь, что нужно построить башню – башню для насильников и убийц, чтобы они могли жить счастливо? Ты правда думаешь, что, если водрузить в центре столицы эту штуку с дурацким иностранным названием, мы сможем добиться какого-то всеобщего равенства, справедливости, чего-то хорошего?

– Ты спрашиваешь, а я и не знаю, что сказать. Всю жизнь я была далека от убийц и насильников. Я не могу высказывать мнение.

– Сара, ты ведь просто архитектор. Я не жду от тебя основательных и продуманных суждений об обществе и мире. Ты не политик. Тебе не нужно говорить речи. Я просто хочу знать, что думаешь ты сама. Можешь говорить как угодно. Пусть даже это будет неправильно. Пусть даже в твоих словах будет дискриминация и это кого-то обидит.

– Я понимаю. Если я хоть раз открою рот на эту тему, я обязательно скажу что-то, чего не должна бы. Поэтому не вынуждай меня. Я не могу так. Я не должна никого задеть. Я должна нести ответственность за каждое свое слово и действие.

Она говорила, не открывая глаз, словно читала мантру самой себе. Голос ее дрожал, будто почва под ее ногами колыхалась.

– Верно. Но здесь только ты и я. Сейчас глубокая ночь. Парк закрыт. Здесь никого нет. Ни одного нормального, здравомыслящего человека. Будто я хочу, чтобы ты причинила мне боль. Чтобы сказала то, чего не следует. Чтобы ты разбила меня вдребезги.

– Ты думаешь, что тебе кажется? – Она смеется так, будто уже разбита, будто ей уже причинили боль. – Почему, Такуто? Почему ты так думаешь? Разве есть люди, которые хотят, чтобы им сделали больно?

– Я и сам не знаю… Но, может, я просто хочу, чтобы первой меня по-настоящему ранила ты, Макина, прежде чем это сделает кто-то чужой. Может, я хочу посмотреть, что от меня останется, да останется ли хоть что-то после того, как ты меня уничтожишь, отберешь человеческое достоинство, надежду, все что угодно…

– Я не могу. Потому что если я скажу то, что не должна, то… Я…

Она не нашлась, как продолжить, но на ее лице появилось идеально нейтральное выражение, и она отводит взгляд. Затем она чуть приподняла подбородок, оголяя шею, словно говоря: «Режь, где хочешь». А затем посмотрела в небо и заговорила, обращаясь в пустоту:

…Прямо здесь, где я стою, будет находиться вход в «Токё-то додзё-то», Токийскую башню сочувствия. Пройдя через врата сочувствия «Додзё», которые откроются после завершения строительства башни, посетители смогут пройти сквозь стройную каштановую аллею к самому зданию и увидеть прекрасный пейзаж. Представь себе такую картину. Национальный стадион и «Токё-то додзё-то» – или, если хочешь, Заха Хадид и Сара Макина – стоят рядом, очень похожие друг на друга, словно мать и дитя. В зоне входа размещается величественная, плавно изогнутая лестница, которая как бы динамично вторит волнистым очертаниям «Скай-бридж» Национального стадиона. Посетители, проходя от стадиона к башне, смогут ощутить связь между двумя этими сущностями и одновременно прочувствовать гармонию с городом. Кроме того, башня окажет незримое влияние на вид восьмидесяти тысяч спортсменов и зрителей на стадионе, а также посетителей парка Гёэн. Глядя на нее, они будут проживать как внешне, так и внутри архитектурное воплощение мира между людьми и человеческим достоинством. Несмотря на разницу в форме и назначении, оба здания выстроены в едином духе, на осознании того, что Homo Miserabilis и Homo Felix – равны, объединенные и в радости, и в боли, и в совместных поисках мира и гармонии. Именно это осознание станет осью нового Токио. Нижний ярус башни превратится в общественное пространство, открытое для посетителей парка и горожан, и будет служить местом развития сочувствия, эмпатии, солидарности, а также станет символом сосуществования людей с разными бэкграундами и убеждениями, симбиозом многообразия и взаимоуважения. Но как только ты ступишь внутрь, тебя охватит странное чувство противоречия – будто ты находишься не в здании, а в чем-то совсем ином. Ведь надо сказать, эта башня спроектирована как идеальный цилиндр, подобный круглому бисквитному торту, в котором любая точка окружности равноудалена от центра. У нее нет ни фасада, ни тыла. У нее нет главных ворот…

Я наблюдаю, как «Токё-то додзё-то» возводится из слов женщины-архитектора, но я не был уверен, что это слова Сары Макины. Ее тщательно выстроенные фразы смутно напоминали мне что-то знакомое, и тогда я понял, что они звучат, как тексты, сгенерированные ИИ. Слова, идеально собранные из самых популярных запросов, усредненные, сведенные к минимуму, чтобы избежать критики. Мир. Гармония. Достоинство. Многообразие. Взаимоуважение. Симбиоз. В голове всплывают нетерпеливые знаки, торопливо прокручивающиеся на экране после каждого вопроса. Стоило мне представить себе этот шквал позитивной, но убогой лексики, как все ее слова стали восприниматься исключительно как «сгенерированные AI-built», хоть я и слышал ее голос. И почему-то я почувствовал нечто вроде жалости к этим алгоритмам искусственного интеллекта. Бедняги, думал я. Какая пустая и мучительная должна быть «жизнь», когда ты лишь бесконечно составляешь тексты из чужих слов, не понимая их смысла и не зная, до кого они дойдут. Но, конечно, у ИИ нет ни страданий, ни радости, ни жизни, ни боли, так что жалость не по адресу. Да, не каждый человек умеет легко обращаться со словами, но, по крайней мере, люди могут промолчать, когда не хотят говорить.

Я с удивлением наблюдаю за тем, как предложения, сгенерированные ИИ, выходят из ее рта и попадают ко мне в уши и выстраиваются в голове в прочную, высокую башню совершенно особого ощущения. По мере того как добавлялись детали, а внутренняя обстановка становилась все более четкой, башня выходила за пределы моей головы и теперь оказалась на асфальте, между лужайкой и каштановой аллеей. Она вытянулась в небо, разделив пополам темное ночное небо над садом Гёэн. Из бесчисленных окон, равномерно расположенных по кругу, лились золотистые лучи света. И теперь она возвышалась, настолько реальная, что я не поддался искушению назвать ее плодом воображения.

Башня уже стоит в центре Токио, и ее невозможно игнорировать. Но для меня ее конструкция выглядит только как руина, как ни смотри. Руина, ничем не отличающаяся от оставшейся после пущенной ракеты или сброшенной бомбы. Руина, которая в будущем будет выглядеть такой же красивой, как стадион, и которую будут называть «произведением искусства», «надеждой» или «символом равенства». Наверное, прекрасно жить вместе, признавая разнообразие. Но в тот момент я увидел только руины, которые нельзя было ни с чем перепутать. Я не могу описать это так, чтобы все увидели это, остается верить словам. И я знаю, что единственное, что может сделать с ней гражданин, который платит мало налогов и не имеет никакого влияния, – приспособиться к правилам нового мира, к жизни на руинах. Иначе не выжить. Так было и так будет и впредь.

Возникновение гигантской башни словно вытягивает все когда-то мои мысли и чувства наружу. Я ощущаю пустоту внутри, и меня захлестывает внезапный, ослепляющий свет. Башня обладает волей, башня желает меня, и я ощущаю это всем телом. Я должен подчиниться башне. Я должен поселиться в ней. Я заслуживаю сострадания. Эти нелепые, бессмысленные выражения долга и обязанности въедаются в кожу, проникают через поры, захватывают меня целиком, поглощают мое тело, и гнетущее предчувствие подсказывает, что настанет день, когда эти бессвязные слова станут для меня единственными и правильными. У меня нет сил сопротивляться, я не вижу смысла сопротивляться, и вот я уже полностью подчинен башне. Поэтому я ничего не чувствую, хотя голос, который строит башню, давно умолк, и женщина-архитектор уже лежит на земле. Даже когда я вижу ее у основания башни, свернувшуюся в клубочек, обхватившую себя руками, я не могу вспомнить, кто она такая.

Мама? Но из ее прикушенной губы струится кровь, и я понимаю, что ошибся.

Макина-сан.

Я зову ее по имени, и тут ощущаю, что на лице оседают мелкие, почти невидимые частички. Песок. Песок, который еще не превратился в бетон. Но почему песок? Я не успеваю додумать этот вопрос, и прочные столбы башни вдруг легко рушатся. Я стою в густом облаке черной пыли и вижу, как тяжесть песка за секунду погребает женщину-архитектора. Но что это на самом деле? Воспоминания о времени, когда я был еще вне башни, превращаются в призрачные сны, и дело не только в памяти – я будто намеренно забываю, где внешнее, а где внутреннее, что прошлое, а что будущее, какие слова когда-то использовал…

■

Takt: [Переведи на японский язык:

Between Sympathy Tower Tokyo and Tokyo-to Dojo-to: Interior of the «Prison» Tower in Tokyo

By Max Klein Aug. 2030

This is my third visit to Tokyo. The first time was during the 2020 Tokyo Olympics…]

AI-Built: [Ниже перевод на японский язык

Между «Симпати Тауэр Токио» и «Токио-то Додзё-то»: Внутри Тюрьмы-башни в Токио. Макс Кляйн, август 2030 г.

Это мой третий визит в Токио. Первый раз это было во время Олимпийских игр 2020 года десять лет назад, и я пробыл там шестьдесят дней, включая карантинный период для профилактики инфекционных заболеваний. За это время я влюбился в прекрасную японку Наоми, и мой первый визит в Токио остался в памяти как хорошее воспоминание. Второй раз это случилось, когда разразился самый страшный скандал в истории японских агентств талантов, где работали только мужчины. Сам отбор материала длился около недели, но я влюбился в прекрасную японку Киоко и отложил свое возвращение на две недели. Результатом сбора материала стали опубликованные статьи «Спорт важнее жизни: Олимпиада в условиях пандемии», «Чья улыбка красивого мальчика: Музыка, рожденная сексуальным желанием и молчанием», которые в настоящее время доступны для бесплатного чтения. Как поживают Наоми и Киоко? Хотя мы были вместе всего несколько недель, я всем сердцем полюбил их золотистую кожу, похожую на шелк. Это реальная проблема, но с тех пор, как я занялся любовью с японкой, я могу мастурбировать, только фантазируя о них. У меня есть фантазия о совершенно голой японке, которая держит мою голову обеими руками. Громкий голос японки, которая кричит сверху по-английски с сильным японским акцентом: «СО ГУДДО!» «ФАСТА!» «АЙМ КАММИНГУ!!», возбуждает меня невыносимо и уносит в рай на земле. С каждым днем все сильнее крепло ощущение, что я родился в этом мире, чтобы заниматься любовью с японкой, а мой третий визит в Токио сделал его еще более определенным.

Для тех из вас, кто не знаком со мной, позвольте сначала сделать предупреждение. Две вышеупомянутые статьи оценены как изобилующие выражениями, разжигающими дискриминацию против японцев, и с тех пор в обществе считается, что «Макс Кляйн расист». Похоже, что подначивать японцев фразами вроде «Разделение на „своих“ и „чужих“ при одновременном почитании гармонии приводит мозг японских граждан в ступор» было не самой удачной идеей. Теперь у меня резко стало меньше работы, а на почту ежедневно приходит по несколько десятков писем с проклятиями. Доказать, что я не расист, чертовски сложно, но нельзя отрицать тот факт, что я – третьесортный журналист, не обладающий мастерством доносить правду, не задевая других. Если какой-нибудь читатель с характером по ошибке оказался на этом помойном сайте с дешевыми сплетнями и скрепя сердце вынужден будет читать дальше – лучше сразу скопируйте весь текст, вставьте его в генеративный ИИ и прикажите: «Перепиши этот бред тупого расиста приличным человеческим языком». Это как раз тот случай, когда гребаный ИИ может послужить благому делу – отобрать хлеб у бездарных писак вроде меня.

Тема сегодняшней статьи – революционные японские тюрьмы, и, как нетрудно догадаться, текст вышел еще более предвзятым, чем обычно. Умоляю – разумно щелкнуть правой кнопкой мыши и выбрать все прямо сейчас. Видимо, в правилах этого мира когда-то появилась строка: «Человек, который оскорбит других, умрет, будто на первой странице „Тетради смерти“». Но вот что точно вызывает у меня отвращение – так это нетерпимость гребаных читателей, которые критикуют меня за то, что я недостаточно добр и невежлив. Будьте вы неладны.

Я не читал «Отверженных» Виктора Гюго (ну скажите на милость, откуда у кого-то найдется время на прочтение романа в две тысячи с лишним страниц в эпоху YouTube и аудиокниг?), но фильм Тома Хупера я видел дважды. Хью Джекман в смертельном гриме и Энн Хэтэуэй с бритой головой заставили меня рыдать до головной боли. Жан Вальжан девятнадцать лет гнил на каторге за то, что украл кусок хлеба для своих бедных голодающих племянников и племянниц. Кто бы не испытывал к нему сочувствия? Да если б он украл у нас серебряные приборы, а мы знали, что, подарив ему еще и подсвечники, поможем ему стать хорошим человеком, – мы бы с радостью это сделали! Различие между людьми и животными заключается не в том, говорят ли они на каком-то языке, а в том, способны ли они сочувствовать ближнему, который оказался в трудном положении.

Новая достопримечательность Токио, «Симпати Тауэр Токио», была построена с целью проявлять сочувствие современным жанам вальжанам – людям, оказавшимся в сложной жизненной ситуации не только на словах, но и в более конкретной и активной форме. Признаюсь, пока не увидел своими глазами, не верил, что этот проект не останется на стадии unbuilt – башня была построена. (История строительства, роскошные удобства внутри и условия проживания в башне выходят за рамки данной статьи. Заинтересованные читатели могут обратиться к материалам авторитетных СМИ. Рекомендую работу Лизы Маккензи – «Самая счастливая тюрьма в мире: утопия Homo Miserabilis», в которой автор восхищается японской толерантностью, проводит параллели с норвежской тюрьмой Халден и доказывает связь между улучшением условий содержания и снижением уровня преступности, заключая, что «американским тюрьмам стоит поучиться». Еще одна интересная статья – «Дистопия Башни Сострадания: безграничное будущее японских эгалитаристов» Габриэля Стальберга. Он рассматривает эту новейшую токийскую тюрьму в мрачном свете, называя ее «гипертрофированный результат слепой веры в разнообразие и равенство». Несмотря на разницу во взглядах, оба материала отличаются лаконичностью и интеллектуальной глубиной.)