– Стремлением к контролю?

– Как стремление к контролю связано с архитектурой? Не спрашивай. – И бывшая девушка-математик мотает головой. – Я ненавижу в поколении ИИ то, что они не могут дать ответ без того, чтобы не переспросить. Я не ИИ. Ты должен сначала научиться делать предположения и интерпретировать. Ты мне нравишься. Ты мне очень нравишься как человек. Именно потому, что я многого от тебя ожидаю, я должна четко сказать: я не принимаю правильные ответы без промежуточных вычислений. Знаю, некоторые так делают. Но не я. Потому что нельзя поощрять успех, который, возможно, был случайным. Нельзя допускать победы без воспроизводимости.

Я пытаюсь уложить в голове ее слова, но быстро устаю и сдаюсь. Затем возвращаюсь к теме:

– Я не имею ничего против математических олимпиад. Я ненавижу ту спортивную Олимпиаду 2020 года. Если бы не она, многие бы жили.

– Ты разве не старомоден для своего возраста? Я не хочу говорить о политике. Особенно со смазливыми юношами.

– Почему? Можешь не отвечать.

– В конфликте двух мнений красивое быстро перестает казаться красивым. – Она прямо посмотрела на меня. Но я не могу понять, серьезна она или нет. – Конечно, я думаю, что она была не нужна. Я бы отменила ее целиком или хотя бы отложила на год. Пусть они бы пошли на компромисс – дали бы сначала вакцину пожилым, вместо того чтобы действовать так решительно. Но что сделано, то сделано. Ты еще молод. Тебе нужно забыть досадное прошлое. Забвение – первый шаг к миру. Если не можешь забыть, то хотя бы притворись.

Она говорит это как старшая, точнее, как человек, который искал в интернете слово «старшая», и достает новую банку пива из холодильника. Она осушает половину одним глотком, садится на кровать, которой еще не пользовалась, кладет ноутбук на колени и откидывается, чтобы начать печатать.

– Я не забуду, – бормочу я.

– Ты еще действительно молод, – проговаривает она, как про себя. – Разговаривая с тобой, я понимаю, что старею, и это меня успокаивает. У меня, как и у всех остальных, время… время действительно течет. Да, даже если его не видно, время действительно существует… Люди с течением времени забывают, ты тоже забудешь… Не переживай… Ты забудешь, что когда-то в мире были только мужчины и женщины, что люди работали с понедельника по пятницу, что преступников называли преступниками и наказывали… Знаешь, в чем заключается истинная цель современной Олимпиады?

– Истинная цель?

– А все забыли. Изначально было не спортивное мероприятие и не демонстрация физической способности. И ее придумали, не чтобы компании зарабатывали на рекламе и не чтобы пестовать в гражданах национализм.

– Впервые слышу. А для чего тогда?

– Для достижения мира между людьми и человеческого достоинства. Спорт – средство для достижения этой цели. Красиво, правда?

Мир между людьми, человеческое достоинство.

Я не представляю, как физический акт спорта поможет воплощению таких абстрактных понятий. Скорее, интуиция подсказывает мне, что между соревнованием за цвет медали и миром стоит непреодолимая преграда. Если бы я мог поговорить с человеком, который давным-давно придумал Олимпийские игры, у нас не нашлось бы общих тем для разговора. Если у нас нет одинаковых представлений о том, что такое спорт и что такое мир между людьми, мы не сможем вести беседу.

– Да, это правда. Никто не помнит.

Внезапно охваченный любопытством, я беру с тумбочки смартфон и набираю «спорт этимология».

AI-built: [Латинское слово deportare является источником этого термина. Deportare означает «увозить», «перевозить». Со временем это значение расширилось, включив в себя «освобождение от обязанностей» как форму ментального перехода, а также «отстранение от повседневных дел», таких как работа и домашние обязанности. В конечном итоге слово стало означать отдых и развлечение.]

Я вижу быстрый ответ и встаю с кровати, на которой провел два предыдущих часа. На столике, за которым только что сидела женщина-архитектор, высится гора листов, вырванных из скетчбука. Даже человеку, который ничего не смыслит в искусстве, ясно, что это профессиональные рисунки, выполненные с точностью и детальностью. Однако в противовес аккуратности линий, башнеобразное сооружение, образованное ими, полностью игнорирует законы физики. Эксцентричность воображения женщины-архитектора вызывает у меня ощущение, будто мы совершенно разные, несмотря на то что мы люди. Разница между нашими взглядами и мировоззрением, вероятно, такая же, как между античной Олимпиадой и современной. Интересно, как мы с ней до сих пор разговариваем – хотя, может быть, только мне одному.

Я заглянул в экран ее ноутбука.

В глаза бросились буквы

«Симпати Тауэр Токио».

Под заголовком «Конкурс проектов башни „Симпати Тауэр Токио“ (предварительное название, окончательный вариант будет определен голосованием после завершения строительства)» стоит подпись «Экспертный комитет плана конструкции пенитенциарного окружения нового типа». Я попытался разобрать эти плотные буквы, но голова закружилась от жары. Внизу экрана снова и снова всплывали уведомления с названием: «О конкурсе С-Т-Т».

– Макина-сан, вы будете строить эту Сим-, – чуть не сказал я и посмотрел на знаки катаканы, но вдруг исправился: – «Токё-то додзё-то». – Как будто я на миг превратился в синхронного переводчика.

– Что?

– То-кё-то-до-дзё-то, – четко произнес я. Я не мог придумать нормального перевода.

– Ты так ее назвал?

– Да.

– Прямо здесь, прямо сейчас?

– Да, прямо здесь. Название еще не утверждено, да? В «Твиттере» ее называют «Гёэн-тауэр». Или «Башня Синдзюку». И «Башня Miserabilis».

– В офисе документы появились на прошлой неделе, я сама недавно узнала. И все еще кажется неофициальным. Хотя, возможно, все уже решено в кулуарах.

– Отстой. Полный отстой. Даже говорить противно, – честно сказал я.

– Правда? Ты думаешь, что «Симпати Тауэр Токио» – это отстой? Или ты так сказал, потому что я родилась в годы Сёва и у меня ни вайба, ни актуалки, ни эмпатии?

– Правда. Отстойнее названия нет. В стиле Масаки Сэто.

– Скорее в твоем. – Она легко коснулась моего локтя. – Такуто, а почему ты добавил тут «-то». Не «Токё-додзё-то», а «Токё-то-додзё-то».

– Почему? Не знаю. Просто. Само вырвалось.

– Само вырвалось? Не знаешь? Как это? Не могу поверить.

Она отвела взгляд и с пугающей серьезностью посмотрела в окно. Как будто там появилось что-то злобное, что нельзя было упускать ни на секунду.

– Слушай, я только недавно весь день размышляла над названием этой башни. Я бы назвала ее «Токё-додзё-то», а вот до «Токё-то-додзё-то» не додумалась. Почему тебе это пришло на ум буквально за секунду? Может быть, ты рэпер, который выдумывает рифмы и панчи на ходу? Где ты учил японский? Понимаешь, между «Токё-додзё-то» и «Токё-то-додзё-то» разница как между небом и землей. Нет, даже не между небом и землей – между небом и кучей асбеста.

Она быстро напечатала на компьютере рядом слова «Токё-додзё-то» и «Токё-то-додзё-то». Кажется, ее впечатлила эта неожиданная мысль или, может, мое случайное озарение.

– Смотри. «Токё-то-додзё-то». Звучит красиво, выглядит симметрично, рифмуется, достаточно серьезно и строго для тюрьмы. Если бы так называли Вавилонскую башню, она бы не рухнула. «Симпати» что-то там даже сравниться с ней не может. Это хлипкие, недостаточно стойкие слова. Даже Homo Miserabilis не смогут там жить. По крайней мере, я не смогла бы.

– Но ты говоришь о названии. А оно же просто нематериально. Как оно связано с конструкцией здания?

– Ты серьезно? – Она с любопытством посмотрела на меня. – Да, название нематериально, но это слово, а все в реальности начинается со слов. Это так. Миром правят не те, у кого хорошо с математикой или физикой, а те, кто хорошо управляется со словами. И меня это ужасно ранит. А тебя? Это ведь куда серьезней, чем кажется. Как разница между душем с обычной насадкой и насадкой с беспрецедентно ультрамелкими пузырьками. Бесчувственному человеку все равно, каков диаметр пузыря: 0,3 или 0,000001 миллиметра. Но, если ты будешь принимать душ под ультрамелкими пузырьками, через год гигиена кожи точно улучшится.

– Не уверен, потому что если слишком часто мыть поры, то естественный кожный барьер перестанет выполнять свою функцию, – сказал я, как эксперт по уходу за кожей.

Вообще я довольно придирчиво отношусь к порам. Я не много знаю о гигиене, но уверен, что качество ухода за порами непосредственно связано с количеством жалости, которое вы получите на протяжении жизни. Я абсолютно уверен, потому что много страдал из-за этого.

Я собирался сказать ей об этом, но она придумала очередное идеальное сравнение.

– Это очень смелое название, – сказал я. – Я представляю что-то вульгарное и для очень богатых, вроде «Трамп Тауэр». Мне кажется, ее все будут называть просто тюрьмой.

– Может, скоро и слово «тюрьма» станет дискриминационным и мы не сможем им пользоваться. «Тюрьма» – это некрасиво.

– «Тюрьма» – это дискриминация? А как тогда будут называть тюремщиков?

– М-м-м… Работник места заключения? Ну, прямо говоря… Башня… сотрудники башни… Симпати… Симпаты. Miserabilis… Менеджеры места содержания Homo Miserabilis. Менеджеры по содержанию… Саппорты… Мейты… Тьюторы Miserabilis…

Женщина-архитектор что-то громко бормочет под нос и, перелистнув страницы, принимается писать на последней странице. «Менеджер-мейт». «Симпат». «Тьютор Miserabilis». Ее наспех написанные буквы настолько беспорядочны и странны, что я не могу их разобрать и даже смеюсь. Они походят на абстракции, которые можно втридорога продать после смерти художницы. Но когда я присматриваюсь, то вижу, что эти случайные линии на странице, похожие на царапины от кошачьих когтей, – на самом деле знаки катаканы: «хомлесс, неглект, веган…» И тут у меня страшно заныло в груди. Я и раньше догадывался, что что-то не так, но теперь предчувствие превратилось в уверенность: у нее, кажется, невроз – или что-то подобное. Она живет не в доме, построенном из слов, а в тюрьме. В грязной тюрьме без окон и вентиляции. И за ее речью постоянно следят стражи. Она – заключенная.

Меня переполнило чувство, которое иначе, как жалостью, не назвать. Я не знаю, сочувствовал ли ее болезни или просто хотел хоть ненадолго остановить эти расползающиеся по бумаге знаки, но я непроизвольно – как тот, кто не может сдержать чих, – приобнял женщину-архитектора за спину и вырвал у нее из рук карандаш. Вместо холодной и мрачной тюрьмы, где обитает ее разум, я ощутил тепло и уют ее кожи, как какой-то норы, и в груди потеплело.

– Есть хочу. Может, перехватим по булочке?

– Да, пойдем.

Уже было восемь вечера, и ресторан на первом этаже был полон народу, но там царила тишина, как будто все хранили какую-то тайну. Только женщина-архитектор говорила и говорила с начала и до конца ужина, как будто отдувалась за всех. Она заказывала то булочки, то красное вино, даже сказала официанту: «Ты похож на моего кузена, который в детстве умер от рака» – и заказывала еще больше булочек, постоянно смеялась над своими историями, говорила и говорила, не останавливаясь. Она рассказывала и об успехах, и о провалах с одинаковой живостью и яркостью. Истории об архитектурных удачах, которые нельзя было понять без подробных пояснений, истории из того времени, когда она работала ассистенткой в Нью-Йорке, истории о бывших, все без малейших комментариев. Кажется, ей нравилось, что она полностью контролировала разговор и последовательность тем, причем настолько, что даже прерывать ее вопросом: «Что это значит?» я не мог. А может, ей нравилось, что я ее приобнял. Хотелось бы верить в это, но, наверное, так я все слишком упрощал. Если бы передо мной была ровесница, еще куда ни шло, но ей тридцать семь, она зрелая женщина, и вряд ли ей могло так вскружить голову, что ее приобнял симпатичный парень помладше. Наверное, правильнее считать, что ее хорошее настроение было просто следствием вина и ужина.

– Я бы построила «Токё-то додзё-то».

Женщина-архитектор быстро сменила тему, упрямо макая хлеб в соус из сливочного масла для пасты. Только для меня «быстро» – для нее это был мягкий и последовательный переход.

– Но мне не нравится слово «симпати». Японцы, кажется, вообще разучились думать. Хотя… это звучит слишком националистически. Может, не стоит делать этих заявлений. Но я вижу будущее… Будущее, в котором японцы забудут японский язык и перестанут быть японцами. Подадут ли эти булочки к завтраку, как думаешь? Ну, я о «бывших японцах». Это не дискриминация? Хм, к кому нужно обратиться, чтобы изменить название башни? Продвинуть идею Масаки Сэто? А в соусе не только оливковое масло? Или мне самой уйти в политики? Смогу ли я им быть? Знаешь, я не могу избавиться от воспоминания, в котором на летних каникулах болтаю с мертвым кузеном, и мы строим на пляже замки. Он знал, что не вырастет.

– М-м-м. Во-первых, если ты хочешь в политику, то знай, что любому политику нужно поучиться у Сары двусмысленным формулировкам, которые можно понимать и так и эдак. – Я не могу ответить на все ее вопросы, поэтому выбираю два. – А во‑вторых, если дело только в названии башни, зачем становиться политиком? Достаточно просто выиграть конкурс, разве нет?

– Нет, почему? Победитель конкурса не вправе менять имя.

– Это не совсем так. Если ты победишь в конкурсе и башня будет построена по твоему проекту, то тебе придется дать множество интервью. Будет и пресс-конференция. И там можно вместо «Симпати Тауэр Токио» постоянно называть башню «Токё-то додзё-то». Необязательно прямо подчеркивать, можно просто вкидывать слова: «Важный концепт плана „Токё-то додзё-то“, которым стоит поделиться…» или «Мои ожидания от „Токё-то додзё-то“ таковы…», а если кто-то спросит: «Сара, но это же Симпати…», то ты можешь просто сказать: «Да, вкратце я называю ее Токё-то додзё-то», а еще в своем обычном стиле парировать: «Ага, вы о „Токё-то додзё-то“? Ведь разницы никакой» и так немножко фыркнуть еще, как ты всегда делаешь, мол, а вы долго еще будете цепляться за английский или японский, за эти small things в нашем глобальном обществе? Ведь важно симпатизировать искренне и от сердца – и все. Ну и если название «Токё-то додзё-то» удачнее, чем «Симпати Тауэр Токио», оно разойдется по всему миру, и люди станут использовать его, а про «Симпати» все забудут. Причем каждую ночь они будут забывать об официальном названии чуть больше, пока им не станет попросту неловко его произносить. А японцы, как известно, не выносят такого рода неловкости. В итоге все просто превратится в факт. Старое название забудут, как банкноту в две тысячи иен. Как будто его и не было. Так что сначала выиграй конкурс, а потом построй эту крутую башню – и дело в шляпе.