Лето 2026 года,

в доме автора в Сэндагая.

■

Все это настолько реально, что даже не хочется сказать, что это сон, но когда я вспоминаю обстоятельства случившегося, проще всего принять, что это действительно сон, ведь все так сходится, поэтому я решаю, что это яркий и реальный сон, и когда просыпаюсь от него, думаю: а что же это было?

В этот раз меня разбудил женский голос. Она говорила с тем, кого тут не было.

Да. Ага. Но. Правда? Все же… Точно?

Тихий голос, достаточно сдавленный, чтобы не разбудить, и в то же время живой и осязаемый вернул меня в эту реальность. А. Вздох. Да. Покашливание. Вроде горький смешок. Глоток напитка. Едва слышный выдох после глотка. Алюминиевая банка сминается, падает в пластиковый мусорный пакет, прикрепленный к ящику. Все эти самые разные звуки человеческого существования, совершенно разные по текстуре, постепенно превращают яркие, реальные остатки сна в призрачные. Все призрачное приятно. Даже хочется жить, только когда все призрачно. Почему люди так легко принимают четкие границы – две тысячи какой-то год, седьмой месяц, восемь часов, двадцать два года, двадцать три раза, ведь нельзя же доказать, существует ли то, что ими измеряется. Я хочу полностью забыть, какой сейчас день летних каникул, сколько дней осталось до нового семестра, через сколько минут наступит закат – и просто лежать на пляже, пока светит солнце, а когда оно зайдет – то под светодиодной лампой, – и бесконечно играть, сгребать песок и выстраивать из него замки так, будто завтра никогда не наступит. Волны смоют этот замок, как только я его дострою, поэтому можно его не достраивать; тут нет таких понятий, как заключение, конец, старость, результат – только бесконечная череда моментов, в которые я строю замки из песка. Почему дети, которые оказываются среди песка, например в песочнице на детской площадке, всегда что-то строят? Может быть, архитектура существует уже в наших генах? Может, мы все с самого рождения – архитекторы?

Кроме ее голоса, я слышу, как карандаш шуршит по бумаге. Шуршание значит, что женщина, профессиональный архитектор (неважно, с самого рождения или нет), рисует в скетчбуке. Женщина-архитектор работает в гостинице над проектом новой тюрьмы, которую построят в Синдзюку-Гёэн. Она сказала, что на протяжении недели, с конца июля до начала августа, она сосредоточит все силы на проекте башни и будет работать в гостинице недалеко от парка Гёэн.

– Прежде всего мы решим, хотим ли участвовать в этом конкурсе или нет. Иначе надо придумать убедительное объяснение для сотрудников. Для нашего скромного бюро это честь. Поскольку это революционный проект, то само участие привлечет внимание к нам и в Японии, и из-за рубежа. Даже если мы не победим, сами проекты будут иметь огромную ценность. Без убедительного объяснения для сотрудников, почему мы упустили эту возможность, я не смогу называть себя хорошим начальником «Сара Макина Аркитектс». Кроме того, пока я в гостинице, то хотела бы спокойно переосмыслить свою жизнь, просто посмотреть на саму себя со стороны. Без этого я не должна браться за столь серьезные дела вроде больших конструкторских проектов. Хотя я не знаю, что значит «смотреть на саму себя со стороны», я даже не знаю, где находится это «себя», потому что никогда его не видела, но я знаю, что сейчас нахожусь на этом этапе. После сорока, наверное, уже поздно – либо я просто сдамся, либо включится гипертрофированный инстинкт самосохранения, который помешает трезво оценивать ситуацию. Или, наоборот, останется только трезвость. А ведь между трезвостью и правильностью нет никакой прямой связи.

Ее манера говорить «должна», «не следует» буквально врезается мне в память. Я никогда не встречал никого – за исключением матери, – в кого обязанности и запреты буквально въелись до мозга костей. Когда женщина-архитектор говорит «должна», она приводит основания, которым верит, и неважно, верят ли в них ее собеседники. Я сам только после нашего знакомства узнал, что бессмысленные вещи могут иметь огромное значение, если говорящий всецело в них верит.

Моя мать вела себя иначе. Впадая в сентиментальное настроение, она часто повторяла: «Тебе не следовало рождаться», «Я должна была сделать аборт», «Я заслуживаю жалости». Она также приводила причины. Она говорила, что у меня было двадцать три возможности не появиться на свет. Если бы хотя бы одна из этих двадцати трех возможностей воплотилась, я бы не родился. Но мне казалось нелепым, что эти двадцать три возможности – достаточный повод, чтобы я заслуживал жалости. Более того, я не думал, что мать сама верила в свои слова. Она говорила, как продавец, чьи заученные ремарки выдают сомнение в качестве продаваемого товара. «Твой отец – мусор как мужчина», – говорила она со злостью и слезами. Я всегда еле удерживался от того, чтобы засмеяться над всей искусственностью этой характеристики, потому что «мусор» и «мужчина» не увязывались в уме матери, и я не думаю, что она так считала. Я искал этимологию слова «мусор», «гоми», на смартфоне и нашел, что оно происходит от слова «коноха», «листва», и с тех пор я думал об отце как о листе, я представлял, как он распускается из почки, качается на листьях, вянет осенью и падает на землю.

Не знаю, может, у меня плохое или, наоборот, слишком хорошее зрение, но многие вещи в мире кажутся мне чрезмерно интересными. Вот человек – он учится ходить, учится говорить, учится зарабатывать деньги – и все это так интересно, что вызывает непрошеную улыбку. Может быть, я до сих пор не привык к людям, которые ведут себя как люди. И может, мне повезло, что мой отец был мусором или листом на дереве, и, хотя я плохо разбираюсь в вероятностях, потому что в школе мне не нравилась математика, само собой проще думать, что я «чудом выжил после двадцати трех покушений», чем что «двадцать три раза меня не смогли абортировать». Нормально, когда у тех, кто рожал, и у тех, кто родился, не совпадают мнения, но те шутки, которые смешат меня, не рассмешат ее, и наоборот. Мы вроде бы принадлежим к одному роду людскому, но при этом абсолютно разные. С матерью мы не сходимся характерами ни в чем. Но вкус в одежде у нас неплохой.

Женщина-архитектор продолжает:

– AI-built уже предложил мне «поискать себя». Мне об этом уже говорили сотню раз, но я все игнорировала. ИИ на самом деле не заботится о моей жизни. Обычно этот момент «поисков себя» случается, если выйти замуж, сменить работу, серьезно заболеть, испытать крупный провал, но я все это время живу без необходимости в этих поисках. Я делала то, что люблю, думала только о математике, физике, архитектуре, и вот теперь я незаметно стала успешной незамужней тридцатисемилетней женщиной. Мое зрение упало на пять десятых пункта, но оно все равно лучше, чем у средней женщины моих лет. Правда в том, что я не испытываю нужды «искать себя». Мне все равно. Какая вообще разница? Я делаю это потому, что мне нужен «исторический факт» – мол, «я занялась поисками себя перед тем, как решить поучаствовать в важном конкурсе, который стал крупным этапом в моей карьере» – исторический факт, на который я могу оглядываться, от которого я могу вести отсчет. Чтобы это был перелом, как у Кэнго Кумы с его древесиной. Вдруг кто-то когда-нибудь станет писать мою биографию.

Она начала радостно, затем вдруг заволновалась.

– Что ты, интересно, думаешь о женщине-архитекторе перед собой? – спросила она. В моих ушах эти слова всегда сопровождаются щелчком закрывающейся двери.

– Хочет ли эта женщина-архитектор, чтобы кто-то написал ее биографию? – отвечаю я вопросом на вопрос и ищу ключ.

Это случилось неделю назад.

Она много говорит даже в трезвом состоянии, но когда она пьяна, то говорит так много, что это беспокоит тех, кто ее слушал. Она будто свято верит, что дом, в котором она живет, выстроен из слов и любое переживание можно объяснить при помощи языка. Как будто она силой воли выбросила пыльный вариант «оставить недосказанность» и теперь ежедневно натирает весь дом мастикой. А затем она внезапно спохватывается, что сказала лишнее, и замолкает, словно каменная глыба. Возможно, именно эта пропасть между самоуверенностью и осторожностью притягивает к ней людей со страшной силой. А я чувствителен к любой страшной силе, поэтому мне нужно быть осторожным, чтобы просто не принять ее очарование за очарование.

После двух часов под прохладным кондиционером тяжесть в голове проходит. Больше не тошнит. Все хорошо, если как следует поспать. Здоровое тело – само по себе богатство. Конечно, объективно я попадаю в категорию «молодых людей с низким уровнем образования и невысокими доходами», но если здоровье конвертировать в деньги, то я богат. Я не простужаюсь, я редко падаю духом. Я могу двигаться с утра до ночи, ни разу не перекусив. Благодаря здоровому телу, уходу за кожей и привычке улыбаться, большинство и не подумает, что я – жалкий работник на неполный день без дохода. Они не будут меня жалеть. Особенно если я надену одежду, купленную по внутренней скидке компании, и буду хорошо держаться. Наверное, меня считают вполне обеспеченным и красивым молодым человеком, у которого есть почти все и которого ждет блестящее будущее.

Однако я не люблю врать. Я пробовал врать несколько раз и уже освоил искусство лжи, но когда ложь становится гладкой, я не могу понять, вру я или говорю правду. Я бросил лгать, когда понял, что это не стоит напряжения душевных сил. К тому же я узнал от покупателей, которые приходят в магазин, что из-за лжи даже самая отличная одежда мгновенно будет выглядеть дешево. Поэтому, когда меня спрашивают, где я живу, я отвечаю – однушка в Адати за пятьдесят пять тысяч иен. Я указываю сумму аренды, даже если меня не спрашивают. Наверное, люди думают, что я лжец, обманщик, преступник, потому что я выгляжу так, веду себя так, живу так и ношу одежду люксовых брендов. Меняют ли они мнение, когда слышат сумму, – совсем неважно. Женщина-архитектор, например, не поменяла. Она только сказала: «Почему бы тебе не найти квартиру получше? Я оплачу аренду». – «Спасибо, не нужно». Я сам выбрал эту квартиру. Ветхую деревянную развалюху, где каждый раз, когда случается землетрясение, думаешь, что вот-вот умрешь.

Когда я смотрю на ее спину, я думаю о матери. Я пытаюсь не думать о ней каждый раз, когда ее вижу, но моя воля слабеет после пробуждения. Женщина-архитектор и мать не похожи ни лицом, ни фигурой, ни внешностью. Даже одежда у них отличается по цене раз в десять. У них нет ничего общего, кроме возраста (если верить «Википедии»). Она выглядит блистательно и успешно – так, будто вбила в поиск «успешный архитектор», просмотрела все картинки и с тех пор стрижется и выбирает одежду в соответствии с ними. Впрочем, я считаю, что спина от плеч и до талии одинакова у всех женщин, вне зависимости от того, успешны они или нет. От их спин исходит одинаковая аура. Аура нехватки. Страстное желание. Постоянное желание победить. Если она провалилась, то хочет добиться успеха, а если она успешна, она хочет большего успеха. Я сравниваю спину матери с ее чуть сутулой спиной и вдруг замечаю, что у нее в ушах нет наушников. То есть те слова, которые я принял за телефонный разговор, на самом деле ее монолог, и мне начинает казаться, будто я подслушиваю что-то, чего не должен. Я зову ее: «Сара!» и спрашиваю, что случилось.

Она отвечает не сразу, но продолжает двигать карандашом. Если она рисует что-то, связанное с башней, то, наверное, я сейчас слышу исторические звуки. Звуки перемен, которые через несколько лет полностью трансформируют ландшафт Токио.

Наконец ее рука останавливается. Она плавно поворачивается, как в замедленной съемке, где продюсирование доведено до предела.

– Все хорошо?

– Я видел сон, – говорю я.

– Хороший?

– Про Олимпиаду. – Но я не говорю, что видел в нем мать. – Нехороший сон. Ненавижу Олимпиаду 2020 года.

– Не стоит. Я участвовала в олимпиадах.

– Правда? Серьезно? – Я даже удивленно поднимаюсь с кровати. – Спорт?

– Правда. У меня была бронзовая медаль олимпиады по математике в средней школе.

– А… Ты про эту. Но это же круто, нет? Математика мне дается хуже всего.

– Но это не «женская» категория. В женской я получила бы золото. Я просто бы всех обыграла. Хочешь узнать, почему я проиграла?

Даже если бы я сказал «не особо», я знаю, что она все равно расскажет.

– Да, конечно.

– Я проиграла не потому, что была хуже, чем мальчики. Просто необходимость доказывать, что я имею право участвовать в общей олимпиаде, а не только «женской», высосала мой мозг и убила время. Это не значит, что я не умею проигрывать. Мне нужно было научиться использовать язык, а не формулы, чтобы убедить взрослых. А этого ведь слишком много для четырнадцатилетней девушки, которая любит математику. Язык для мужчин, язык для женщин. Не слишком ли много для моего возраста? Даже в общей олимпиаде я не могла сосредоточиться на формулах, потому что все только поливали меня словами: «Ого, ты девушка», «Жаль, что ты девушка», «Ты крутая, хоть ты и девушка», «Ты слишком дерзкая для девушки». Понимаешь? Мое правое и левое полушария ссорятся, как супруги, которые прожили вместе всю жизнь. Я не хочу спрашивать, что важнее: золотая медаль среди девочек или бронза среди мальчиков. Я двадцать три года задаюсь этим вопросом, и у меня есть ответ, но по нынешним правилам никто, кроме правополушарных феминисток, не имеет права на него отвечать, поэтому я не могу высказывать свое мнение.

Она остановилась, но я подумал, что она не все сказала, поэтому спросил:

– Тогда другой вопрос. Почему «девушка-математик» стала архитектором?

– Однажды она просто потеряла способность заниматься математикой, – говорит она, будто рассказывает сказку. – С ней случилось нечто неожиданное, как со спортсменом, который получил травму в результате несчастного случая. Я была все еще лучше, чем все, но больше не могла соревноваться. Я стала архитектором, потому что… хотела справиться со своим стремлением к контролю.