Я никогда не демонстрировала свои вкусы и предпочтения, которые сильно отличаются от общепринятых норм. Для меня люди, эти земные создания – «мыслящая архитектура» или «самоподдерживающаяся башня». Но форма и рельеф этого молодого работника бесконечно близка к верному ответу на мой вопрос о форме и фактуре людей как архитектуре. Меня даже накрывает глубокая благодарность в адрес той незнакомой женщины, которая родила его. Никакие усилия, финансы и технологии не смогут воплотить такое совершенство. Я бы хотела заплатить подходящую цену за это архитектурное чудо, которое простоит еще несколько десятилетий, если не случится катастрофы. Счет. Кредитная карта. ПИН-код. Чек. «Спасибо за ожидание, я провожу вас». Я сразу отворачиваюсь от этого сооружения архитектуры. Я слаба. Я осознаю свои слабости. Я полностью контролирую свои желания. Я произношу аффирмации, просто для очистки совести. Я произношу аффирмации, только чтобы не забыть, что я их произношу. Но в конце концов я перестаю контролировать свои желания и поддаюсь им. «А что вы скажете, если такая женщина, как я, пригласит вас на ужин?»

– Во-первых, это была весьма осторожная попытка подката, – говорю я, думая о своих чувствах. – А осторожный подкат – это вовсе не подкат. Скорее «приглашение на свидание». Правда, может быть, не самое изящное, но это факт. «Сара Макина – уверенный в себе архитектор?» Да. «Сара Макина живет, ни о чем не думая?» Нет конечно. И я вполне представляла будущее, где ты показываешь мою фотографию коллегам и пишешь: «Лол, эта стремная тетка, Сара Макина, позвала меня ужинать. Я увидел ее имя на кредитке». Я могу предвидеть будущее. Но я была смелой. Я видела будущее, в котором многое могу потерять, но решила, что оно того стоит. То есть: «Архитектор, которая выработала уверенность в себе благодаря бесконечному труду, но все еще о многом переживает, собралась с духом и пригласила симпатичного работника магазина на свидание. Вот и вся правда».

– Ты слишком быстро говоришь. Я не расслышал, – сказал Такуто, и на его гладком, манекеноподобном лице появляются морщинки, с которыми он выглядит на порядок приятнее любого манекена.

Сначала я забронировала этот отель, потому что он ближе всего к парку Синдзюку-Гёэн с юга. Он не очень фешенебельный, но мне нравилось, что там есть балконы, которых почти нет в центре города. В более приятную пору там самое место для завтрака – сейчас, правда, жарковато. Сначала отель показался простым и непритязательным, но теперь я вижу, что в нем все продумано до мелочей – свет, мебель и даже головка для душа.

Мне пришлось арендовать дабл, потому что синглов не было. Но мне на редкость повезло. Номер оказался на углу, с двумя окнами, поэтому я видела и стадион, и парк Гёэн одновременно. Я даже различала пол и цвет одежды тех, кто ходил по «Скай бридж», изящной кривой, очерчивающей внешнюю сторону стадиона. Лучшего места, чтобы любоваться стадионом, просто нет.

За те два часа, что Такуто отдыхал на кровати, я открыла пиво и погрузилась в созерцание крыши стадиона, которая меняла цвет и выражение по мере наступления сумерек. Я, можно сказать, стала единым целым, слилась с крышей. Меня не интересуют так называемые места силы, и кажется, у меня плохо с духовностью. Но от массивного, обтекаемого стадиона, построенного по проекту Захи Хадид для Токио, я ощутила некие особые вибрации. Пусть я не религиозна, но крыша собора, созданного Кэндзо Тангэ в районе Бункё, вызывает во мне ощущение священного. Точно так же и эта крыша наполняла меня особой, возвышенной и таинственной энергией. Как будто богиня обращалась к миру на новейшем, прекраснейшем языке. Я слышала ее речь и иногда отвечала.

Будет построено то, что должно быть построено. Так думала я.

Но это не значит, что будущее, в котором был построен стадион, существовало с вероятностью в сто процентов. Примерно через три года после победы на конкурсе проекта Захи Хадид стали говорить, что от него скоро откажутся. Многие из мира архитектуры, не говоря уж о простых беспамятных обывателях, забыли об этом. Но я помню это так хорошо, словно это было вчера, и каждый раз напоминаю себе, что это нельзя забывать, что это нужно заучить. Волна критики, которая поднялась через несколько месяцев после сообщения о смете на триста миллиардов иен. Протесты. Бесплодное перекладывание вины.

Тогда я работала ассистенткой в нью-йоркском бюро и смотрела на всю шумиху вокруг стадиона так, словно это вообще меня не касалось. Главной проблемой проекта Захи была астрономическая смета, но еще считалось, что футуристический дизайн стадиона испортит вид на исторический парк Гёэн. Мы пересмеивались с коллегами: почему «будущее» становится проблемой, когда мы строим будущее? Ведь известно, что у японцев особые отношения со временем.

Судя по новостям из интернета, в которых японские культурные деятели и эксперты хором критиковали проект Захи, я сделала вывод, что у них недостаточно влияния, чтобы отменить итоги конкурса. Сколько бы абсолютно логичных аргументов они ни выдвигали – даже заявку на Олимпиаду и то протолкнули благодаря притянутым за уши доводам. Без проекта Захи заявка оказалась бы безуспешной, поэтому все разумные заявления вроде «отдали бы деньги на восстановление после землетрясения» или «зачем тратить деньги налогоплательщиков зря» безнадежно запоздали, и после начала работ оставалось только двигаться вперед. Вперед, на верную смерть, вперед, на верную славу. Другого пути не было.

Новый Национальный стадион будет построен по проекту Захи Хадид. Он станет реальностью. В нем, в наследии будущего, не будет ни малейшего изъяна. Потому что он ошеломительно прекрасен. И проект Захи выбрали только потому, что этот стадион красив, как ни один другой, красив, как никогда не был красив Токио, и именно той красотой, которой Токио недостает. Без него Токио будет неполон. Его построят, потому что будет построено то, что должно быть построено.

Однако проблема была куда серьезней, чем казалось моему оптимистичному взгляду. Через несколько лет после того, как я уволилась из нью-йоркского бюро и вернулась в Японию, чтобы открыть свое бюро, мне довелось услышать подробности от одного знакомого архитектора, который находился в центре событий. Этот уже пожилой архитектор, чьи консервативные и простые взгляды на архитектуру, казалось бы, совершенно не сочетались с высокой оценкой Захи Хадид, а истинные мотивы оставались загадкой (я читала его книги, но так и не поняла, что именно он хотел сказать). Если ему верить, проект Захи при всем уважении был почти что на грани провала. Как раз тогда, когда общественность начала бурно обсуждать запредельную смету и радикальный дизайн стадиона, появились анонимные разоблачения якобы от лица одного из членов жюри. Хотя имя не называлось, по манере изложения мой знакомый без труда догадался, о ком шла речь. Подозрения пали на сам процесс отбора победителя, и скандал быстро разошелся по всему архитектурному миру. В итоге было предложено внести серьезные изменения в проект Захи [2]. Новый вариант предполагал сокращение площади на тридцать процентов, отказ от раздвижной крыши и «Скай бридж», и все ради снижения затрат. Но получившийся дизайн не только явно проигрывал оригиналу, но и полностью губил фирменный, динамичный и органичный стиль Хадид.

– Да, возможно, я извращенец в душе, согласен. Но этот исправленный проект очень похож ну, на ту часть женщины. Как ни посмотри, крайне гротескный стадион. Нет, я не хочу сказать, что та часть женщины выглядит гротескно… – повторял пожилой архитектор, пытаясь подобрать нужные слова, чтобы загладить неудачную реплику. – Смотрите, он как глазное яблоко, но и глазные яблоки могут быть гротескными, как ни крути, и учитывая, что открытие Олимпиады смотрело восемьсот миллионов человек, с точки зрения обычного дизайна… – И архитектор полностью сменил тему. Во время разговора он смотрел на мои руки, а не в глаза, но это не значило, что он говорил несерьезно. Я знала, что его внутренний цензор поднял тревогу, и поэтому ему было трудно смотреть собеседнику в глаза.

Хоть я и не могла ничего сказать – я не видела исправленный план, но если пожилой архитектор был прав, то новый проект был копией стадиона Эль-Джануб в Катаре, который критиковали за сходство с гигантской вульвой. В мутных желтых глазах архитектора я тут же увидела будущее. Пожилой архитектор повторял на все лады: «В любом случае это возможное будущее», намекая, будто он путешественник во времени, который перепробовал разные направления, увидел, что случилось, и вернулся.

– Макина-сан, вы человек будущего. Не забывайте уроки Захи. Строго соблюдайте бюджет и правильно используйте слова. Ошибки архитектуры не должны становиться ошибками будущего.

Когда ночь полностью разъела закат, весь стадион озарился фантастическим фиолетовым светом, который будто в одно мгновение перенес Токио на десятилетия вперед. Тот ностальгический город, который только недавно погружался в сумерки, теперь ушел в прошлое, совсем безвозвратно. Идея, которая зародилась в голове одной женщины, теперь воплотилась в реальность, и живые люди с живыми эмоциями и чувствами физически входили и выходили из здания. Я без устали смотрела на это зрелище, которое нельзя было назвать иначе, как чудом. Конструкция, словно наполненная жизнью и вот-вот готовая задвигаться, казалась гигантским живым существом, прошедшим собственную эволюцию, питаясь светом автомобилей и тесно стоящих вокруг высоток. Живое существо, самое красивое в мире, рожденное в Токио. В воображении всплыла сцена, как будто из научно-фантастического фильма, где это существо неторопливо блуждало по городу, свободно двигая полупрозрачной раздвижной крышей, как своими плавниками. У него есть воля, и его воля движет этим хаотическим городом. И это не просто метафора, как я вновь убедилась, а как раз то, чем должна быть архитектура. Архитектура должна направлять город и обязана указывать путь в будущее.

Должна… Обязана… Эти бетонно-твердые выражения воли и обязанности всплывают во мне, как пузыри. Должна… Обязана… Прочные балки и колонны, которые я воздвигаю, чтобы поддержать саму себя. Возможно, я постоянно выражаюсь подобным образом и оказываю давление не только на других, но и на себя из желания полностью изгнать из дома любую, даже малейшую, двусмысленность, как способную привести к обрушению. Возможно… лучше… Хрупкие, как песок, пока его не зальют цементом, эти слова вряд ли выдержат еще несколько десятков лет моей жизни. Пусть это всего лишь бесформенные слова – если не изгнать их полностью, то опора не обретет устойчивости. Она не простоит и секунды.

И тут я осознаю свои языковые привычки. Я почувствовала нечто, что нельзя игнорировать, и посмотрела в ту сторону. К северу от стадиона, словно удерживая баланс, пышно разросся сад, который отказывался становиться частью яркого ночного пейзажа. И когда внезапный порыв ветра качал ветви деревьев в нем, перед моими глазами возникло то, что должно – ответ на простое уравнение в голове. Из глубокой тьмы, как из глыбы, наконец встает башня.

Рука потянулась за карандашом. Частички грифеля оставляют следы на бумаге совершенно независимо от моей воли. Каждая несовершенная линия дрожит, будто желая что-то сказать. Впервые за весь день на бумаге всплывает нечто конкретное, не слово, но образ, форма. В то же время я осознаю одно условие, без которого проект башни не может существовать. Я поражена. Карандаш выскальзывает из рук, шею пронзает боль, словно удар тока. В голове раздается жуткий звон. Я зажмуриваюсь. Я цокаю языком. Как могло случиться, что нечто столь важное полностью выпало из моей памяти? Сколько лет я называю себя архитектором?

Башню во тьме нельзя рассматривать как изолированное здание. Необходимо учитывать общий вид на Синдзюку с высоты. Невозможно возвести башню, игнорируя гармонию с конструкцией стадиона. Иначе говоря, башня должна стать своего рода ответом стадиону Захи Хадид на юге. Только вместе они оба создадут завершенный городской пейзаж. Другими словами, если мне удастся понять, какой именно вопрос он задает башне, то правильный ответ проявится сам. Так проще представить. Стадион: беременное тело, которое ждет, пока разродится башней.

На столе копятся чертежи и наброски. Какой бы спроектировала башню Заха Хадид – башню, которая поведет город вперед, определит его будущее? Я задаюсь этим вопросом, пока делаю наброски килевидной арки стадиона. Но в первую очередь – должна ли эта башня быть построена? Нужна ли она городу? Нужна ли она миру?

Чувствует ли Сара Макина, что она должна быть построена?

Нет уж, если кто-то и должен ее построить, то это обязана быть Сара Макина. Насколько известно, только архитектор Сара Макина может найти ответ на вопрос Захи Хадид. Без Сары Макины башня станет ошибкой будущего… Должна… Обязана… Этим словам нет конца. Но я не вижу их исток. Должна… Обязана… Разве не кто-то вне Сары Макины пытается вложить эти слова в ее уста? Где граница между ее внутренней речью и словами, навязанными извне? Может быть, стены ее дома давно обрушились, и она теперь не защищена от ветра и дождя? А значит, их нужно срочно починить, прежде чем интерьер дома пропитается влагой и начнет гнить. Так где же тогда сердце Сары Макины?

Нет, так нельзя.

Я хватаюсь за виски – голова моя тяжелеет, переполненная словами. Внутри скребут, перекатываются, зудят пустые знаки катаканы, сбиваются в кучи, давят друг друга, теряя форму.

Башня, спроектированная человеком, у которого столько сомнений, обязательно рухнет. Я и никто иной обязана увидеть, что она должна быть построена. Она хочет, чтобы я ее построила. Поэтому я обязана ее построить. Пока я не обрету в этом уверенность, пока между словами и реальностью не встанет знак равенства, я обязана продолжать думать о «Симпати Тауэр Токио».

– Макина-сан!

Это башня зовет Сару Макину. Она уже знает ее имя.

■

Бедные, несчастные Homo Miserabilis.

Полное издание