Single mother = мать-одиночка. Partner = супруг. Minority = меньшинство. Ageism = дискриминация по возрасту. Toxic = нездоровый. Foreign workers = иностранные рабочие. Differently abled = инвалид. Homo miserabilis = преступник… Я опускаю эти буквы, похожие на кривые модульные дома, в охлажденную минеральную воду и перекатываю во рту.

В одних случаях заимствования используют для простоты произношения или сокращения, в других – чтобы избежать ощущения неравенства или дискриминации, а еще потому, что такие слова звучат мягче, уклончивей, помогают избежать острых углов в разговоре. Не знаешь, что выбрать – заимствуй. Во многих случаях это помогает чудесным образом все уладить.

Я вспомнила концертный зал, который проектировала в Сайтаме. Когда мы обсуждали размещение объектов, я отметила общий туалет как «М/Ж», но сразу после того, как я поделилась файлом, название было исправлено на «гендерно-нейтральный туалет». Самая молодая ассистентка – тогда еще ассистент – исправила план и написала в мессенджер Slack: «Какой-то отстой: ни актуалки, ни вайба, ни эмпатии». Я подсознательно написала «М/Ж», чтобы избежать катаканы, в параллель обозначениям отдельно мужского и отдельно женского туалета – и, как получилось, его заменили на «гендерно-нейтральный». Разумеется, когда места немного, приходится писать помельче, чтобы все влезло, однако, конечно, страдания тех, кто терпеть не может катакану и заботится о размере букв и о месте, ничто по сравнению со страданиями агендеров, которым приходится идти в кабинку с надписью «м/ж» из-за тех, у кого гендер есть. Да и «страданиями» это называть не следует. Я никогда не задумывалась над вопросом, в какой туалет идти, поэтому неважно, какую подпись я бы оставила на схеме. Меня ничего не должно задевать.

…а как же «Симпати Тауэр Токио»?

Я ложусь на кровать, которая отдалена от маленького гостиничного столика, на котором даже не уместится скетчбук. Я делаю глубокий выдох, одновременно похожий на вздох. Экран ноутбука на кровати слегка покачивается от дыхания, я вызываю внутреннего цензора, и в голове начинается совещание по названию. Я не сяду за работу, пока не разберусь с этим.

Может быть, оно актуальней, вайбовее и эмпатичнее, чем название «Кэймуто»? («Башня-тюрьма», мой кандидат в названия.) С точки зрения толерантности для меня они оба одинаковы. Простота произношения? В «Кэймуто» меньше слогов и оно звучит проще, но это тоже вопрос ощущений. Вероятно, ряд иероглифов ощущается сухо и формально, недостаточно дружелюбно для достопримечательности. Тем не менее если вспомнить о назначении здания, то разве название не должно быть «жестковатым», а также «серьезным» и «суровым»? Таковы ощущения человека, родившегося в эпоху Сёва. Вероятно, люди, рожденные в эпоху Мэйдзи или Тайсё, ощущали схожий дискомфорт, когда слышали о «Токио Тауэр» в 1958 году. В таком случае я еще недостаточно вижу будущее.

Странно, почему название настолько меня занимает. Я не эксперт-лингвист, не копирайтер и не националистка. У меня нет знакомых, которые отбывают срок. К счастью – и сейчас я могу назвать это счастьем без малейшей запинки, – я веду спокойную жизнь, не связанную ни с преступлениями, ни с преступниками. У меня нет единого мнения относительно проекта башни. Я не интеллектуал, не культурный деятель – уместно ли так говорить? или как лучше сказать? – который обязан выражать свое мнение в «Твиттере» – как он сейчас там называется? – по этому вопросу.

В любом случае я думаю только об оболочке. О ее форме, структуре, материалах, бюджете, сроках постройки. Что туда положат, какую идею поместят – решают другие. Это социальный вопрос. Я же архитектор. Это не мое дело.

И все же странно, что люди, воспринимая за простыми словами несуществующие воображаемые ощущения вроде «жесткости», «серьезности», «суровости» или «мягкости», умудряются действительно испытывать из-за этого боль.

«Бедные.

Несчастные.

Homo miserabilis».

Я впервые в жизни произношу эти слова, и мое чувство языка их не отторгает. По крайней мере, они не вызывают аллергическую реакцию. Бывают слова, которые так и хочется произносить вслух, не вникая в контекст. Вот homo miserabilis – это такие слова. Конечно, лучше бы и дальше говорить о «преступниках». Но ничего страшного не случится, если вместо этого весь мир станет говорить Homo Miserabilis. Их можно спокойно произносить на публике без запинки. «Дорогие бедные-несчастные Homo Miserabilis!»

Кстати, а это не латынь?

Sara: [Homo Miserabilis – это на латыни?]

Я придвигаю ноутбук и переключаю вкладки. У меня открыт и сайт производителя головок для душа, и статья на «Википедии» о «Токио Тауэр». Лежа, я набираю двумя пальцами вопрос ИИ-помощнику AI-built.

AI-built: [«Homo Miserabilis» это ■]

Built тут же придумывает предложения. Мне нравится ИИ, который не избегает даже обрывков. У него на все найдется ответ.

С усердием, от которого даже щемит в груди, он придумывает абзац ответа.

AI-built: [«Homo Miserabilis» – это сравнительно новый концепт, предложенный социологом и специалистом по науке о счастье Масаки Сэто. В своей книге «Homo Miserabilis: заслуживающие сожаления» Сэто переосмысливает образ людей, традиционно воспринимаемых как «преступники» и подвергаемых стигматизации. Он рассматривает осужденных, несовершеннолетних правонарушителей и тех, кого обычно относят к «социальному дну», с точки зрения сочувствия, называя их «заслуживающими сожаления» – Homo Miserabilis. При этом Сэто вводит противоположное понятие – Homo Felix, что означает «счастливые», «благословенные» люди. Он подчеркивает, что Homo Felix должны осознавать свою привилегированность и задумываться о предрассудках и дискриминации, обусловленных социальным положением. Эта новая перспектива не просто переосмысляет преступление, но и призывает к глубинным изменениям в обществе, направленным на социальную инклюзию и благополучие для всех. «Homo Miserabilis: заслуживающие сожаления» нашла отклик среди молодежи и разошлась тиражом… ■]

Меня бесит его менсплейнинг: он объясняет то, о чем я не спрашивала. Под своей вежливостью и находчивостью он умело прячет фатальное невежество. Каким бы умным ни был ИИ, он все равно не сможет столкнуться со своей слабостью. Он настолько привык заимствовать чужие слова, что не стыдится своей глупости. Ему неинтересно, кто сколько страданий перенес, пока люди не научились говорить слово «дискриминация». Никакого любопытства. Никакой жажды познания.

Я ждала, что он вспомнит вопрос и подкорректирует ответ, но его высокомерие было невыносимо, и я чуть не захлопнула экран, не дожидаясь продолжения. Но все же я не стерпела.

Sara: [Ты знаешь, что ты безграмотный?]

AI-built: [Нет, я AI-модель, обрабатывающая текстовую информацию, поэтому я не являюсь безграмотным.

Кроме того, слово «безграмотный» может нести оскорбительный или уничижительный смысл. Его использование может задеть собеседника, поэтому следует избегать подобных выражений. Важно не принижать чьи-либо знания или способности, а вместо этого проявлять уважение.

Если речь идет о нехватке навыков чтения и письма, вместо осуждения следует сосредоточиться на повышении грамотности через образование и создание возможностей. Для решения этой проблемы необходима поддержка и доступ к ресурсам. Нам следует стремиться к недискриминационному общению.]

Sara: [Почему?]

AI-built: [Потому что недискриминационное общение способствует эмпатии, взаимопониманию и сотрудничеству, а также играет ключевую роль в создании более инклюзивного и счастливого общества.]

Когда наступает время встречи, 18:00, весь столик покрыт крошками от ластика, но ни одной идеи так и не появилось. Торжественно одевшись, я спускаюсь в лобби на лифте, где уже, раскинувшись, сидит Такуто, заняв двух- или даже трехместный диван. На его лбу блестящая черная кепка. У него вид хмурой знаменитости, от которой исходит нежелание с кем-либо разговаривать, и мне это кажется чем-то новым.

– Тошнит, – проговаривает Такуто, поднимая голову. У него идеальная белоснежная кожа без прыщей, пятен и без единого волоска.

– Они правда собираются проводить Олимпиаду в такую жарищу?

Почему-то мне хочется сразу же сказать ему «простите». Как будто я – представительница жаркого Токио.

Это третий раз, когда мы видимся с Такуто наедине. Впервые мы встретились в одном из ресторанов на Кита-Аояма, потом в ресторане якитори у его дома, где гостей было не меньше, чем в утреннем поезде. Везде Такуто держался прямо, улыбался тихо и безукоризненно, говорил вежливо. Вернее, вел себя так естественно, что даже не осознавал, что «держался», а поддерживал тот же «режим обслуживания», как в бутике на Омотэсандо, где работал. Он наверняка держал спину ровно, чтобы не мять дорогие рубашки. В повседневной жизни он тоже носил рубашки бренда с историей, названного в честь основателя-итальянца. Одна стоила от восьмидесяти до ста двадцати тысяч иен. Даже пижамы он подбирал подходящие. Но Такуто не гнался за дорогими вещами, а руководствовался тем, может ли он доверять дизайнеру и будет ли одежда внушать ему уверенность в себе. Вел стиль жизни, тратя деньги и время на физическое и ментальное благополучие, а не на признание со стороны окружающих. И, вероятно, под влиянием моего нового друга, который был еще и на пятнадцать лет моложе, я стала задумываться о головке для душа.

– Перегрелся, бедняжка?

Я положила руку на его небольшую голову. Сквозь кепку и волосы я ощущаю прекрасный выпуклый череп. Не сказать, что ему нравилось мое прикосновение, но и не то чтобы оно было слишком неприятно.

– Может. Я шел от Синдзюку через сад Гёэн. Толпы народу и митинг.

– Митинг?

– Против строительства башни.

– А-а.

Я посмотрела на автоматическую дверь отеля. До Гёэна отсюда пять минут пешком, но шум митинга сюда не доносился. Я хотела как-то прокомментировать митинг, но внутренний цензор вдруг стал возражать, и я замолчала.

– Вот почему одни тратят выходной и прутся в этот грязный город по дикой жаре на митинг, еще и потеют, а другие – нет?

– Не знаю. Может быть, они думают, что могут изменить реальность своими действиями? – быстро ответила я и сменила тему. – Я забронировала столик в Аояме, но можем отменить. Хочешь посидеть здесь? Или можешь ко мне подняться и отдохнуть. У меня не сингл, кроватей две.

– Можно подняться? – тихо спросил Такуто.

В воздухе разнесся аромат мыла. Не гостиничного шампуня и лосьона для тела, которыми пользовалась я. Мне нравилось, что даже в самый разгар лета от его тела всегда приятно пахло, как будто он только что принял душ, и этот приятный запах не бил в нос, но был нежным, едва заметным, как будто показывал его добросовестный, даже стоический стиль жизни. Когда мне было двадцать два, вокруг просто не было таких чистоплотных парней.

– Поднимайся. Я тоже приняла душ и не хочу гулять. Прохладный душ сейчас самое то. Тут такая насадка, ей пользуются даже модели. «Беспрецедентно ультрамелкие пузырьки…» И телу Такуто уже обеспечен беспрецедентный уровень гигиены!

– Что? Ты о чем?

Я не стала отвечать на его вопрос, но взяла его сумку и пошла к лифту. Но он не встал и в задумчивости прижал палец к челюсти, тщательно подбирая слова. Я любовалась его красивым профилем, прикидывала контуры и ждала развития событий. Он, не зная, что я сейчас представляю форму его ушей, вдруг сказал: «Слушай!» и посмотрел вверх на меня, не поднимая головы. Его нисколько не смущало ни то, когда он смотрел так кому-то в глаза, ни когда на него так смотрели в ответ.

– Предупреждаю, что в номере я сразу же свалюсь на кровать, но не пойми меня неправильно.

– Неправильно? Ты о чем?

– Ну я не хочу, чтобы ты думала, что я из тех, кто игнорирует других и делает все, что в голову взбредет.

– Я так и не думаю, – сказала я и рассмеялась. Ответ был неожиданный. – Какая разница, кто что подумает, если тебе нехорошо? Ну ты и странный.

– Я просто не хочу, чтобы люди думали, что я не соблюдаю дистанцию.

– Ты не слишком переживаешь по пустякам?.. Что с вами, с молодежью… Вы все такие?

– Вероятно. Наверное, мы больше беспокоимся, чем уверенные в себе архитекторы. Мы не будем подкатывать к официантке, потому что боимся ее задеть или считаем, что ей это не понравится.

– «Нет». Извини за внезапное признание, но в моей голове живет цензор, который реагирует на фразу «подкатить» громким «нет». Я могу тебя поправить, чтобы его заткнуть? – ребячески ответила я.

– Конечно, – спокойно разрешил Такуто.

Я прокручиваю в памяти нашу первую встречу с Такуто месяц назад, вспоминая мельчайшие подробности. Омотэсандо. Вечер. Я иду к перекрестку с Аояма-дори, разговаривая через гарнитуру с ассистентом в офисе. С края поля зрения вдруг вылетает парочка, которая преграждает мне путь: мужчина и женщина с разницей в возрасте двадцать лет, с брендовыми шоперами наперевес, похожие на звезд, бодро разговаривающие на китайском. Из магазина выходит работник и кланяется. Поток кондиционированного воздуха вытекает из открытых дверей магазина, скользит по щекам, и я бросаю взгляд туда. Витрина. Молодой человек за стеклом. Он красивей, чем манекен, с которого пытается снять пиджак. Его форма заставляет меня остановиться. Его форма заставляет меня повернуть в другую сторону. Я в необъяснимом смятении. Я мигом преисполняюсь зависти к манекену, с которым он возится, скороговоркой сообщаю ассистенту: «Срочный вопрос, извините» и бросаю трубку.

Через несколько секунд я вижу в большом зеркале посреди прохладной роскоши магазина отражение женщины, которая одета на порядок хуже, чем думает о себе. Некоторое время я рассматриваю ряды товаров. Я касаюсь вещей, которые не то что не могу себе позволить – их цена кажется мне не совсем правильной. Затем я вижу туфли на высоких каблуках, которые соответствуют своей цене в двести двадцать тысяч иен. Я прохожу мимо двух стоящих рядом сотрудников и ищу молодого человека из витрины. Наконец я его вижу. «Простите, мне нужен тридцать седьмой». – «Хорошо. Я сейчас проверю. А пока присядьте и подождите». Я жду. Мне совершенно не нужны эти туфли на каблуках тридцать седьмого размера, но он, конечно, возвращается именно с этими туфлями именно этого размера. Он встает на колени и надевает их на меня. Я ощущаю рельеф кожи, которая защищает все его тело.