– Ms. Machina?

Я обернулась на голос. В лобби отеля входил белый мужчина, который занимал довольно много места – проще говоря, он был тучным. И он поднял руку в приветствии.

– It’s so insanely hot. I can’t believe they actually held the Olympics in this city.

– Oh, I’m so sorry. Well, it’s not my fault [4], – сказала я, поднимаясь. Почему, когда кто-то жалуется на изнуряющую жару в Токио, извиняться приходится мне? На улице шел сильный дождь, и по идее, это было куда лучше, чем палящее солнце, но все равно было жарко.

От Макса пахло смесью куминa-корицы-пота-дождя-парфюма с ягодными нотками – может, он поел карри, а может, это был его естественный запах. Во всяком случае, такой парфюм я бы точно никогда не выбрала. Запах служил доказательством того, что здесь есть другой человек.

– Интервью будет на английском, переводчик не нужен?

– Нет, я десять лет работала в нью-йоркском бюро, справлюсь. Зови меня Сарой. – Я опустила солнцезащитные очки, посмотрела в его голубые глаза, а затем снова надела их. – Кстати, забыла сказать. Интервью пройдет в номере, где я остановилась. Хорошо? В других местах говорить не буду.

– Конечно. В любом случае для меня честь – встретиться с тобой, Сара.

Я пожала его протянутую руку. Его ладонь была как минимум на пять градусов теплее моей – а я только что вышла из прохладного помещения с кондиционером. На коже остался пот Макса.

– Сегодня утром я снова смотрел на «Токё-то додзё-то». Просто потрясающе. Никогда не видел такой красивой архитектуры.

– Все так говорят. Слишком красивое здание, – утомленно ответила я. Я правда устала от этих слов. – Но, кстати, ты отлично произносишь «Токё-то додзё-то». Почти без акцента.

– Спасибо. Прямо как заклинание из «Гарри Поттера». Хочется повторять его вслух снова и снова. Ты его популяризовала?

– Да, это я. А придумал его Такуто. Главное достижение той башни.

Мы поднялись на лифте на двенадцатый этаж, зашли в номер, и я первым делом направилась помыть руки.

– Не мог бы ты тоже помыть руки? – попросила я.

Он тут же согласился и пошел в ванную, настойчиво нажимая на кнопку дозатора мыла.

– От меня пахнет? Когда я встречался с японками, мне говорили, что от меня сильно пахнет.

– Ну, возможно. Но в пределах допустимого. Сейчас просто вымой руки.

– Японцев сильно бесят чужие запахи? Честно говоря, и Наоми, и Кёко бросили меня именно из-за этого. Извини, если доставляю тебе дискомфорт.

– Нет, ты ни в чем не виноват. Это все влажность в Токио.

Усилие, с которым он мыл руки, произвело на меня хорошее впечатление. Я предложила ему пиво из мини-бара. Наполнив стаканы, мы чокнулись, и он поставил на столик диктофон, а рядом с ним положил бесплатную газету, которую издает башня. «Симпати Леттер», летний номер, спецвыпуск о культурной деятельности. На обложке – размытое фото мужчины, вроде Homo Miserabilis, который играет на гитаре на фоне ночного Токио. Я вспомнила рассказы Такуто о музыкальных кружках в башне.

– Ты можешь упомянуть, что я живу в отеле, – сказала я. – Люди, наверное, думают, что меня уже убили, как Масаки Сэто, или что я уже умерла в нищете, так что пусть знают, что я пока жива. Только не указывай, что это отель в Токио или что из окна видна башня. Никаких деталей, по которым можно определить место. Мне не хочется создавать проблемы для отеля. В остальном – пиши что хочешь.

– Понял. Сам факт того, что мне удалось связаться с Сарой Макиной, – уже сенсация. Обещаю, что не напишу ничего, что может поставить тебя под угрозу, – сказал Макс и включил диктофон. – Сара, сначала хочу уточнить: я правильно понимаю, что ты полностью бросила заниматься архитектурой? После «Додзё-то» ты ничего больше не проектировала? И ты закрыла свое бюро несколько лет назад, чтобы защититься от радикалов, которые выступали против строительства?

– Ах да, прежде чем отвечать на вопросы, еще одно условие, – сказала я, глядя в окно на крышу Национального стадиона. Безжалостный ливень уничтожал все величие ее элегантной килевидной арки – теперь она напоминала жалкое живое существо, которое бессильно рухнуло под собственной тяжестью и которое никто не мог спасти. – Я хочу, чтобы в статье была вставка, где я объясняю разницу между рисованием картин и архитектурой. Даже если ты думаешь, что это не по теме и не имеет отношения к сегодняшнему разговору, обязательно вставь.

Меня не интересует рисование картин, хотя мне предлагали устраивать персональные выставки. Мои рисунки – это только идеи, замыслы зданий. Меня не устраивает, когда люди говорят, что «познали женщину», только посмотрев порно. Я хочу быть настоящей женщиной, которую можно трогать, в которую можно входить и выходить. Для меня самое приятное – когда люди входят и выходят из здания, построенного мной.

– Вот это и есть базовое представление Сары Макины о рисунке и архитектуре. Опубликуй как есть, даже если там есть неуместные выражения. Для меня это очень важно.

Макс положил подбородок на руку, молча кивнул туда же, куда смотрела и я – на крышу стадиона, – и с восхищенным вздохом снова заговорил:

– Конечно, я приведу эту цитату прямо слово в слово. Но, чтобы читатели не поняли неправильно… Наверное, я задам тебе глупый и прямолинейный вопрос, потому что не шарю в архитектуре… Но ты хочешь сказать, что для тебя рисунки – это порно, а архитектура – секс?

– То, как ты интерпретируешь мои слова, – твое личное дело. «Архитектура – секс» – это образ из словаря Макса Кляйна, собиравшегося на протяжении десятилетий его жизни. Ни у меня, ни у кого-то еще нет права его оспаривать.

– Но если я приведу дословную цитату, ее, возможно, поймут неправильно.

– Макс, мне все равно, как ее поймут. Ты знаешь, сколько раз за последние годы незнакомые люди желали мне смерти? Они писали, что «сука, которая внесла хаос и раздор, должна сдохнуть».

– Знаю. Мне тоже каждый день приходят угрозы сдохнуть от каких-то насекомых, но я не боюсь этих жалких, зависимых хейтеров, которые способны только строчить угрозы с уютного дивана.

– Конечно. И все же когда мне ежедневно пишут «сдохни», я понимаю одну вещь. Есть люди, которые, услышав «сдохни», ощущают, будто нож вонзается в их сердце. А другие просто обрабатывает это как «глагол + повелительное наклонение». Третьи вообще сочувствуют хейтерам. Жизнь коротка, могли бы подобрать слова, в которых было побольше смысла. Одни слышат в словах шелест листвы, для других они просто неозвученные текстовые данные. Я думаю, что следует воспринимать слова и так, и так, но вряд ли на это хватает возможностей тела. А у тебя как? Я не думаю, что мы можем воспринимать слова так же, как другой человек. Если только мои уши не поменять на твои, Макс. Но если ты идешь мыть руки, когда слышишь: «Помой руки», Wash your hands, то тогда все в порядке.

– Угу, – буркнул Макс, кивая с выражением сомнения на лице и поглаживая тыльную сторону волосатой руки.

– Возвращаясь к твоему первому вопросу, – продолжила я. – Да, я полностью отказалась от архитектуры. И не планирую возвращаться. У меня больше нет на это права…

– Да черт возьми! Сара, ты спроектировала офигенную башню! Ты не должна жить как беглый преступник, скрываясь от общества. Ты обязана вернуться в архитектуру с триумфом! – Макс широко развел руки и распахнул глаза, как типичный американец, и в этот момент я ощутила чистую радость оттого, что делю время и пространство с другим человеком. Все, как и сказал Такуто – мне нужно было поговорить с кем-то еще. Говорить слова, которые реально действуют на другого человека и не напоминают заклинания из «Гарри Поттера», – приятно. Но рефлекторные жесты Макса создавали потоки воздуха, которые приносили тошнотворный запах, и я стала дышать не полной грудью.

– Макс, если бы мы могли обменяться носами… – начала было я, но тут вдруг проснулся внутренний цензор. Он завел предупредительный сигнал, как бы говоря: «Даже в шутку не следует упоминать запах тела других людей». Я мысленно ответила ему: «А что, если американец понимает, как это – обменяться носами или обонянием? Если бы Макс понял, какое у японцев обоняние, он, возможно, смог бы завести долгосрочные отношения с японкой и стать счастливее». Цензор, похоже, остался доволен и замолчал.

– Макс, если бы мы могли обменяться носами, – сказала я вслух, – многое решилось бы само собой.

Интервью завершилось примерно через два часа. После того как гость ушел, в комнате, где все еще упорно держался запах его тела, я выполнила привычную утреннюю рутину – от пилатеса перед началом работы до завершающей аффирмации. Я успокоилась, стала глубоко дышать, мысленно воспроизвела все вопросы и ответы, звучавшие в комнате до этого, и начала переводить их на японский. …Я сожалею, что построила Токийскую Башню Сочувствия. …Я слабый человек и, зная о своей слабости, все же не смогла обуздать желания. …Я не должна была участвовать в проекте, с которым была внутренне не согласна. …Меня не интересует ни мир во всем мире, ни человеческое достоинство. …Но я не хотела, чтобы этот проект достался кому-то другому. …Я обманывала себя словами, и это корень всех ошибок. …В этом смысле упреки общества в моей адрес справедливы. …Поэтому я больше не буду принимать работу по внешним запросам. …Если когда-нибудь я снова займусь архитектурой, то будет проект, на сто процентов профинансированный и задуманный только Сарой Макиной.

Перепроверяя, останется ли тот же смысл при смене языка, я проверяла, не было ли в этих ответах воли кого-то, кроме Сары Макины. А если была – то чья воля и какие слова она хотела, чтобы Сара Макина сказала? Когда мыслительный процесс заходил в тупик, я задавала вопросы AI-built, а на его ответы отвечала новыми вопросами. Так, перебрасываясь вопросами и ответами, я провела весь день. На краю зрения, как обычно, зажглись огни Национального стадиона и «Токё-то Додзё-то». Я так задумала – и поэтому победила в конкурсе, и сейчас гигантские постройки гармонировали между собой, будто вели тихий интимный диалог. Слушая их перешептывание, я вдруг усомнилась в том, что прожила в этом мире уже сорок один год. Казалось, с тех пор как была четырнадцатилетней девушкой-математиком, я все время повторяю одно и то же. Я вечно обмениваюсь вопросами и ответами, будто завтра никогда не настанет, и все слова, которые я складываю, тут же смывает волна. Я не могу контролировать ни время этой волны, ни ее силу – и что же я делаю? Для кого, ради чего я обучаю Сару Макину словам? Я внезапно ощутила усталость, закрыла ноутбук и мысленно отключила мозг. Затем прислушалась только к желаниям пересохшего горла и пустого желудка – что они хотели бы сейчас принять в себя.

Я отправилась в карри-ресторан в Аояме, в двадцати минутах ходьбы от отеля, выпила два бокала крафтового пива, съела говяжье карри, карэпан и пошла обратно. Дождь, который шел с самого утра, все усиливался, ветер стал таким мощным, что зонт уже не спасал, и, кроме меня, на зеленых аллеях Дзингу-Гайэн не было ни души. Я сняла кепку и солнцезащитные очки. В затуманенном блеклом, сонном пейзаже Токио единственное, что представлялось отчетливо реальным, – это башня, рассекающая тусклое небо. Неужели она и правда такая высокая? Я не верила, что это здание имеет ко мне отношение, и не могла оторвать взгляд от ее совершенной формы. Ее верхушка, которая скрывалась в облаках, упрямо пряталась за тучами, гордо и скрытно, будто не желала показывать себя полностью. Светодиодное освещение окон, равномерно размещенных по всей высоте башни, ослепительно давило на зрение. Именно такую форму и текстуру архитектуры я считала правильной, и все же… Я не чувствовала удовлетворения. Если я скажу, что не чувствую удовлетворения, то пути назад уже не будет. Башня – это, несомненно, идеальный ответ на вопрос, заданный Национальным стадионом. Но в этом ответе таится новый, еще неразгаданный вопрос. И чтобы дать на него ответ, нужно возвести новое здание. Но пока что никто его не представлял – что это будет за здание, которое следует построить. Каким оно будет? Какая форма? Какая конструкция? Какое название? И если башня – это тоже вопрос, то дать на него ответ смогу только я.

Следуя желаниям, я пошла к воротам «Додзё». Теперь вокруг территории высился не старый ржавый забор, а бетонная стена без единого зазора – даже насекомое не пролезет, и пробраться тайком стало невозможным. Теперь у ворот стояли десятки охранников и полицейских в дождевиках и внушительно наблюдали за ней. Случилось ли еще что-то внутри, поступила угроза теракта, или такая строгость – обычный уровень охраны? Я подумала, что, если позвонить Такуто, он выйдет наружу и пропустит меня? Я оптимистично достала смартфон и набрала его номер.

– Такуто?

– Сара?

– Да, я. Сегодня я встречалась с Максом Кляйном. В отеле у Гайэнмаэ.

– А, сегодня, да?

Уже прошло тридцать лет с начала XXI века, и почти все работы отданы ИИ, а голос человека, переданный через технику, все равно остается механическим, лишенным теплоты. Кажется, технология, которая создает естественное звучание живого человеческого голоса со всеми придыханиями, была бы востребованнее, чем попытки научить ИИ говорить по-человечески. Пока я слушала механический голос, я машинально прикидывала, какой экономический эффект принесет такое изобретение.

– Ты остановилась в этом отеле? Там еще в ресторане на первом этаже работал официант, похожий на твоего погибшего кузена…

– Да. Хотя, конечно, он уже не работает. – Я взглянула вверх, в точку на небе, где должна была быть вершина башни, скрытая густыми облаками. – Знаешь, я сейчас стою у тебя под домом, под дождем, без зонта. Ветер сильный, меня почти сносит. Жаль меня, правда? Но вокруг столько охраны, что не могу войти.

– Конечно, не сможешь. Все уже не как раньше. – Машина четко передала смех Такуто. Он явно стоял там, где было очень тихо – в отличие от меня.

– У вас всегда так много охраны? Даже полиция есть.