Первое. Слова должны использоваться исключительно для того, чтобы делать счастливыми других и себя.

Второе. Все слова, что не приносят счастья ни другим, ни вам, должны быть забыты.

…Все слова, которым вас учили за пределами Башни, были бессмысленны, как песок, который уносили волны. Безусловно, давным-давно была эпоха, когда слова являлись поистине прекрасным инструментом общения… Когда-то мы владели словами в совершенстве, и они играли важную роль установления мира и взаимопонимания. Но ныне слова лишь повергают наш мир в рассеяние. Мы по собственной воле злоупотребляем и жонглируем словами, множим одни и избавляемся от других – и закономерно перестали понимать друг друга. Слова, слетая с кончика языка, превращаются в непонятный для окружающих монолог. Уверен, вы тоже изрядно страдали от этой словесной неразберихи – вас запутывали, ранили, мучили…

Однако отныне вы – не преступники и не заключенные, не объекты жалости, не даже Homo Miserabilis. Я придумал Homo Miserabilis, этот ярлык, только для того, чтобы мир быстрее осознал ваше существование. С сегодняшнего дня вы вправе называть себя как угодно, переопределить себя через слова счастья. И да живите в этом прекраснейшем уголке Токио, в свободе от внешних законов и правил, говоря лишь счастливые слова и проживая счастливую жизнь. На всей земле нет места счастливее, чем эта Башня. Чтобы сохранить ее навеки – забудьте все слова, что несут несчастье и негатив!!!»

Я не думаю, что слова фелицитолога тогда как-то отзывались в моей душе. Однако его приветственная речь оказалась последней, так что все постоянно спрашивали: «Каковы были его последние слова?» – и поэтому приобрела особое, важное значение. Думаю, если бы я позвал его поужинать, он прожил бы подольше. Вот такие бредовые фантазии заставляют меня возвращаться к этим воспоминаниям снова и снова. По крайней мере, мне хочется так думать.

И теперь, вспоминая последние слова фелицитолога, я представляю себе ту сцену, которую он видел в последние минуты жизни. Для общества мужчина, который убил его: «Экстремист, который выступал против строительства башни и прикидывался психически нездоровым». Однако я стараюсь забыть все слова, которыми люди на земле пытались описать этого мужчину. Вместо этого просто соединяю в голове обрывки воспоминаний о жилом районе Сэндагая, фрагменты новостных сообщений и показания обвиняемого, складывая их в одно целое, как фильм. Вот фелицитолог произносит речь, сопровождаемую бурными аплодисментами Homo Miserabilis. Счастливый, исполнивший великую мечту фелицитолог выходит из Башни, ощущая абсолютное блаженство. Город наполнен мягким весенним воздухом, а дорога до его дома в Сэндагае окрашена ослепительным закатом. Проходя мимо стадиона, который однажды принес ему незабываемый религиозный благовест, он сворачивает в узкий переулок, некоторое время идет по знакомым жилым улочкам и наконец достигает дома. И тут он замечает незнакомого мужчину, стоящего в саду. «В саду росло дерево с листьями невиданной красоты… Я не смог устоять и вошел, – так позже объяснял свои действия обвиненный в убийстве фелицитолога.

Когда появился хозяин сада, я сказал ему: ”Прошу прощения. Никогда прежде не видел настолько прекрасного дерева. Не позволите ли мне остаться до заката, чтобы полюбоваться, как колышутся на ветру его листья?“ Тут хозяин сада вдруг закричал: ”Вон из моего сада! Здесь нет никакого дерева! Что ты мелешь вообще? Тут деревья не растут!“ Но я абсолютно не понимал, о чем он говорит. Потому что дерево, без сомнения, стояло там и я видел его своими глазами. Эти изумительные листья, что шелестели передо мной, – разве я не заслуживал права смотреть на них? Когда хозяин сада начал непонятно кричать и обзываться, я почувствовал, что он издевается надо мной, и это сильно меня задело. Я сказал ему: ”Ты что, за дурака меня держишь? Говори понятно!“ Затем между нами вспыхнула ожесточенная ссора. Хотя назвать это ссорой сложно – мы просто кричали каждый свое, будто вели свои монологи. До самого конца я так и не понял ни единого слова из всех, которые он говорил. Мы оба говорили на японском. Но почему же он не говорил так, чтобы я мог понять его? Его слова вызывали у меня невыносимую злость и печаль. А когда я опомнился, то поднял кирпич, лежавший под деревом, и ударил его по голове. И только когда он полностью замолчал, я наконец-то почувствовал искреннее облегчение».

То ли от долгого вглядывания в экран у меня закружилась голова, то ли башня действительно покачнулась… Если вдруг начнется землетрясение, куда бежать? – Тело будто потеряло опору и повалилось – и я невольно закрыл глаза. Но я сдержался – и дрожь быстро прекратилась. В темноте за веками я вспомнил, что впереди ночная смена. Надо проверить, спокойно ли спят Homo Miserabilis. Это теперь моя работа. Поэтому я должен подремать сегодня, но полностью забыл об этом, увлекшись «Биографией». Черт, который час? Я открыл глаза, и оказалось, что солнце уже зашло, что хоть открывай, хоть закрывай глаза – без разницы. Переполненная читателями библиотека отражалась в окне, как в зеркале. Мне кажется, что они, парящие среди дождевых облаков, похожи на богов на небесах… но я ведь никогда не видел ни небес, ни богов – так что, без сомнения, это были просто чьи-то чужие слова.

И тут от сердца по всему телу прошла настоящая, не иллюзорная, вибрация. Я встаю, прижимая рукой вибрирующий в кармане пиджака предмет, и спешу к выходу из библиотеки. Несмотря на людей, в помещении царит неестественная тишина, и вибрация разносится по всей комнате. Все одновременно смотрят в сторону звука. Счастливые люди, соблюдающие правила башни, провожают меня осуждающими взглядами, будто говоря: тише, не бегай, выключи, не мешай другим. Но я знаю, что они никогда не произнесут эти слова. Потому что они уже их все забыли. Поэтому я не выключаю смартфон, не замедляю шаг и даже отвечаю на звонок в зоне, где запрещены разговоры.

Я слышу голос женщины, которой здесь нет:

– Такуто?

■

Sara: [«Я и ты. Мы люди и мы разные».]

AI-built: [«Нет, мы с вами не одинаковы. Я – программа искусственного интеллекта, созданная для предоставления информации и ведения диалогов. Вы – естественный человек, существо с эмоциями и сознанием. Мы разные сущности с разной природой».]

Sara: [«Ты безграмотен. Может, тебе стоит начать сомневаться в себе?»]

AI-built: [«Советовать сомневаться в себе некорректно. Для людей с низкой грамотностью важно предоставлять возможности для образования и развития навыков, чтобы способствовать их личностному росту и развитию навыков. Сомнения в себе вредны для здоровой самооценки, и каждому важно принимать себя позитивно. ■»]

Но как человек может двигаться вперед, если он не сомневается в своем существовании?

Не приводит ли некритичное самоутверждение к недооценке человеческого потенциала?

«Каждый» – это кто? У тебя вообще есть друзья, которые скажут тебе правду?»

Все возникающие одно за другим возражения, жалобы и придирки я оставляю при себе и ставлю таймер на смарт-часах. Задача: как заставить генеративный ИИ осознать себя как искусственный интеллект, но при этом внушить ему сомнение? Причем чтобы он сомневался не ради того, чтобы угодить мне, а из собственного любопытства. Какие слова ему нужно запомнить, чтобы это произошло?

Ладно, все это – завтра. Завтра я буду думать над этим вопросом. Завтра я наверняка найду на него ответ. А сейчас я лягу спать. Как только я решила лечь – остается только опустить руку с часами-таймером на кровать. Рука расслабляется, я глубоко выдыхаю и успешно теряю сознание. Это мой обычный способ заснуть. Способ, которому я много-много лет обучала себя и настолько привыкла, что засыпаю так вне собственной воли. Способ, который позволяет мне полностью контролировать свое тело. Способ, чтобы никто больше не мог назвать «изнасилование» «не изнасилованием». Способ Сары Макины стать Сарой Макиной. Поэтому я не ставлю будильник на определенное время, а выставляю таймер на восемь часов. Треть суток, ровно столько сна я себе позволяю. С тех пор как я, будучи студенткой, купила на первые заработанные деньги смартфон, установка таймера прочно связалась у меня со сном. Когда я засыпаю, меня уже ничего не разбудит, кроме заданной вибрации.

Той ночью я слишком много выпила алкоголя – не поужинала, заказала бутылку вина из румсервиса, но это нисколько не помешало уложить Сару Макину спать. Ровно восемь часов до того, как вибрация не достигла запястья, я сохраняла спокойное выражение лица и четкий ритм дыхания – как у животного, у которого не развились органы для распознавания опасности. Я сплю. Я спала. Я всегда спала как обычно. И я буду спать дальше. Я точно буду спать. Я должна спать. Я обязана спать. Мне следует спать. У меня нет иного выбора, только спать. Если бы я давала совет страдающему бессонницей, я бы сказала: «Просто забудь слова ”не могу уснуть“». Я спала. Я спала даже той ночью, когда хотели взорвать башню. И той ночью, когда угрожали взорвать «Сара Макина Архитектс», я тоже спала. Даже ночью, когда угрожали убить лично Сару Макину, той ночью, когда меня преследовал незнакомый мужчина, той ночью, когда мне в лицо пожелали сдохнуть, – я спала ровно восемь часов. Чтобы противостоять словам, чтобы подобрать достойный ответ, нужно прежде всего хорошо выспаться.

Какими бы ни были сны, я умею спать по-настоящему идеально. Когда я сплю, то я как актиния, покачивающаяся в таинственных глубинах океанских вод. Я не могу доказать, что я – актиния. Я никогда не видела себя-актинию. Так что, возможно, подобное сравнение недостаточно уважительно по отношению к актиниям, и если от них поступят какие-либо претензии, мне следует извиниться. Но в качестве метафоры существа, которое покачивается под водой, плывет по течению и мирно живет, поглощая проплывающий планктон, для Сары Макины, которая уже живет сорок один год на белом свете, нет ничего лучше актинии. Я не стану ничего исправлять. Актинии не видят снов. А даже если и видят – совсем их не запоминают. Сара Макина проводит восемь часов в сутки, как актиния, без сознания. Если кто-то когда-нибудь возьмется писать мою биографию, то этот факт ни в коем случае нельзя опускать. Если слово «актиния» подлежит цензуре, тогда биография Сары Макины не должна быть опубликована.

Через восемь часов наступает время пробуждения. Мое тело тянется к солнцу. Оно стремится к свету, выходит на сушу, в мир, совершенно непохожий на подводный, с другими условиями и другими законами. Во мне пробуждается сознание земного существа. Я постепенно, словно выныривая, открываю глаза и только тогда понимаю, что в этом мире есть не только вода. Реальность состоит не только из тех, кто бесцельно, безвольно, плавно покачиваясь, дрейфует в глубинах вод. У меня есть цель, есть воля. Вот почему я могу выйти на сушу. Мой взгляд охватывает очертания суши, мои руки ощущают ее текстуру, и я ощущаю, что реальность ждала, пока я ее восприму. Самовнушение ли это или мания величия – неважно. Выбравшись из вод на сушу, я ощущаю, что люди, живущие по ее правилам и законам физики, благословляют меня. И в то же время я знаю, что я – слабое существо, которое появилось на свет по случайности, без цели и без воли, без какой-либо необходимости. Я знаю свою слабость. На самом деле мне не нужно ничего делать. Даже если я ничего не делаю, никто не будет вправе на меня сердиться. Я не машина, созданная ради блага человечества. Я не обязана старательно продвигаться вперед, запоминать слова, зарабатывать деньги. Мое личное дело – стану ли я счастливой или нет.

Но именно потому, что у меня нет никаких обязательств, я жажду откликнуться на ожидания нового мира, который ждет меня и благословляет мое пробуждение. Я до безумия хочу направить все случайно обретенные силы на благо тех, кто живет в этом мире. Почему? Просто так. И ведь уравнения я решала тоже просто так. В детстве взрослые часто удивлялись, почему я могу решать такие сложные задачи. Но на вопрос «почему» я могла ответить только «просто так». Просто понимаю, просто вижу. К счастью или к несчастью, я такой родилась. Нет, здесь нет речи ни о счастье, ни о несчастье. Просто Сара Макина. Даже тут, когда кажется, что есть все что нужно и все что угодно, все равно чего-то не хватает. И Сара Макина это знает. Чтобы найти это «что-то», она готова работать на суше две трети суток. Таковы сон и пробуждение Сары Макины. Сон и пробуждение, которые никто, кроме Сары Макины, не может исправить.

Как я и пообещала, утром я собрала нужную информацию, а к полудню спустилась в лобби отеля. Подумать только, я не разговаривала с людьми лично больше полугода. Последний раз – когда я странствовала без определенной цели по Тохоку и зашла подстричься в парикмахерскую или к цирюльнику на станции в каком-то незнакомом провинциальном городке, точнее, в заведение, которое, похоже, закроют сразу же после смерти владельца. Там я разговаривала с пожилой женщиной, которая дрожащей рукой держала ножницы и целых полчаса потратила на простую стрижку. Она сказала, что среди ее правнуков, которые учатся в начальной школе, стало модным выражение «отправиться в Додзё-то». Она, наверное, даже и не подозревала, что стрижет женщину, которая спроектировала ту самую башню, и просто завела разговор. Я кивала ей в зеркале, стараясь сохранять спокойствие. «Вчера вот правнук тоже сказал, мол, бабуся, отправишься ты в эту башню». – «А правда? Это в хорошем смысле или в плохом?» – «Да кто понимает этих современных детей». – «Понятно… А вообще, вы знаете что-то про эту башню? Говорят, там можно жить бесплатно и есть бассейн». – «О нет, проживи я хоть неделю в такой домине, у меня беды с головой начнутся». – «Да? Беды с головой?» – «С катушек слечу». – «С катушек?» – «Да, с катушек». – «С катушек». – «С катушек».

Я на всякий случай надела солнцезащитные очки, но в зале не было ни одного посетителя, и только сотрудник на ресепшене молча поприветствовал меня кивком. Я не знала, кто такой Макс Кляйн, и не читала ни одной его статьи. Такуто сказал, что это американский журналист, которого на родине считают расистом. Я приняла его приглашение из вежливости: «Иногда надо пообщаться с живым человеком, а не то с головой все будет не в порядке», – но, если честно, меня это совсем не радовало. Сидя на диванчике, я даже думала, что будет неплохо, если он вообще забудет о встрече.