– Полиция?
– Да. Только у ворот «Додзё» человек тридцать, наверное.
– Правда? Странно. Обычно не так много. Может, что-то случилось. Я сегодня не на смене, не в курсе.
– Угроза взрыва? Ты эвакуируешь людей из башни?
– Да, все по протоколу. Сначала определяю, ложная угроза или нет.
– А если угроза настоящая?
– Тогда мы временно перемещаемся на Национальный стадион. Учения уже проводили.
– Понятно. Значит, все под контролем… А ты сейчас чем занимался?
– Писал биографию. Женщины-архитектора.
– Биографию? – спросила я. – Ты это серьезно?
– Вполне. Но писать длинные тексты – мучение. Все выходит как-то не так, пишу только о себе…
– Введи в AI-built пару фактов из жизни, которые ты знаешь, и попроси: «Перепиши как биографию».
– Я уже много раз пробовал. Но если это не женщина-архитектор, увиденная моими глазами, то это не биография. Не знаю почему, но мое тело просто отказывается принимать такой текст. Мой внутренний цензор говорит, что это не биография, а просто текст. Без формы и текстуры. Просто гребаный текст.
– Гребаный текст? Я думала, ты не из тех, кто употребляет такие грязные слова.
– Макс заразил меня этой привычкой. Это как заражение окружающей среды или вирус.
– Просто ты слишком чистоплотный, – сказала я, вспоминая чистый запах мыла от Такуто. – Слушай, ты не можешь сейчас подойти? Я хочу прочитать что-нибудь, написанное тобой, не гребаный текст, а настоящий текст Такуто?
– Прости. Я бы с радостью, но у меня ночная смена. Нужно обойти башню. Завтра в семь я буду в вестибюле твоего отеля – пойдем вместе позавтракаем внизу, в ресторане.
– В семь я еще буду спать. Давай в семь тридцать.
– Хорошо, в семь тридцать.
– Слушай, а как мама? С ней все хорошо?
– Не знаю, хорошо или нет, но, думаю, сейчас она крепко спит где-то в башне.
– Хорошо. Тогда до завтра.
– До завтра. В семь тридцать.
Даже после завершения звонка я не могу сдвинуться с места и, стоя под дождем, смотрю вверх на башню. В голове, уже изрядно промокшей, всплывали чертежи и наброски, и я представляла, как мужчина, красивый и с изящной формой, идет по изогнутым коридорам внутри башни. Это доставляло мне такое наслаждение, что я невольно закрывала глаза. Я больше не была ни внутри, ни снаружи. Я сама становилась архитектурой, формирующей и внутреннее, и внешнее, и живые, реальные люди со своими чувствами входили и выходили из меня.
Предавшись этому безграничному наслаждению, я почувствовала, что что-то приближается. Видение будущего башни. Оно, бескрайнее, раскрывалось перед моей сетчаткой. Но это было обыденное будущее. Даже не архитектор, даже тот, кто никогда не проектировал гигантских сооружений, мог предсказать его. «Токё-то Додзё-то» падет. Может быть, через минуту, может быть, через сто лет. Она рухнет. Все, что построено, строится с тем осознанием, что оно однажды рухнет. Как и люди рождаются с тем осознанием, что однажды умрут. Башню можно разрушить множеством способов. Тектонический сдвиг разрушит ее основание, и башня падет. Или огромный объект свалится с неба и раздавит ее. Или же одним махом небесной руки…
Я хотела сопоставить воображаемые ответы с реальностью.
Но вдруг в темноте своих век я вижу совершенно иное будущее.
Я не падаю. Я продолжаю стоять.
Ко мне подходит случайный прохожий. Он видит меня и решает: эту женщину нужно оставить здесь навечно. Почему он приходит к такому странному выводу – непонятно. Может, он ненавидит Сару Макину и хочет оставить меня в знак предостережения для граждан. Может, он просто хочет, чтобы женщина стояла, у него такая абсурдная мысль. Ведь в городе с четырнадцатью миллионами жителей обязательно найдется хоть один, кто мыслит иррационально. Пирамиды Гизы или Парфенон тоже вряд ли созданы по причинам, которые были понятны всем. Наверняка некоторые сомневались – зачем тратить столько денег и сил ради богов, которые, может, вообще не существуют. С точки зрения далекого будущего можно сказать, что вся архитектура – безумное разрушение. И Национальный стадион, и «Токё-то Додзё-то» безумные здания, которые никогда не должны были быть построены, должны были остаться unbuilt. Но ведь как и люди рождаются без особой причины – так и настоящей архитектуре не нужны выдуманные оправдания.
И вот этот мужчина решает, что я должна здесь остаться, и он строит вокруг меня опалубку и заливает сверху бетон. Застывает не только мое тело, но и вся моя жизнь на этой земле. Я продолжаю стоять на прочном фундаменте, которому не страшны ни ветер, ни дождь. Это вполне возможно. Если я могу описать это словами, то значит, это потенциально реализуется. В этом словаре будущего такое уже возможно. Мужчина, само собой, – не только архитектор, но и скульптор, и, прежде чем бетон затвердеет, он лепит из него мой истинный облик – статую Сары Макины.
Но закрытые глаза не отражают духа Сары Макины, и это противоречит его эстетике, поэтому он искусно воссоздает мои глазные яблоки, такие же, как и мои настоящие. И два моих глаза будут вечно смотреть на башню и никогда не опустятся вниз. И как у великих личностей, чьи образы сохраняются в веках, у моих ног появляется табличка:
«Сара Макина, взирающая на Токё-то Додзё-то».
Неплохая конструкция. Может простоять вечность.
Вскоре вокруг начинают собираться люди. Каждый шепчет что-то свое, каждый хочет дать мне имя, описание, определение. Но я не понимаю ни слова. Только вижу, что их пальцы, указывающие на меня, говорят одно и то же:
– Смотрите, Ecce homo.
Но что, если я захочу ответить им? Что, если я захочу снова пройтись по этому городу? Придумать новую архитектуру, новое здание, которое должно быть построено?
Я погружаюсь в бесконечный поток вопросительных знаков, который подтачивает колонны и балки изнутри, и ощущаю, что придется искать ответы. Я должна их искать. Как долго? Пока это тело не перестанет держаться. Пока моя голова, набитая словами, не ударится о землю и небо не поменяется с землей местами.
Спасибо за выбор нашего издательства!
Поделитесь мнением о только что прочитанной книге.