…смертию смерть поправ
и сущим во гробех
живот даровав.
Само слово «смерть» наводит на нас ужас. Нас совершенно не смущает тот факт, что нас не существовало до нашего рождения и миллиарды лет эта Вселенная прекрасно обходилась без нас.
Мы не знаем, что будет после смерти, а невозможно бояться того, что нельзя себе представить. Но нет, слово «смерть» нас парализует. Нам кажется, что «смерть» – это конец всего: конец жизни, всякого смысла и бытия.
Но остановимся на мгновение. Разве «смерть» несуществующего «эго» или напыщенной и дутой «субъектности», вымученных «метанарративов», «реальности», которую мы лично укрыли саваном МИФа, что-то меняет? Нет. Большинство из нас даже не заметило этих философских похорон.
Стоит ли нам в таком случае беспокоиться по поводу «смерти Демиурга» – «режиссёра» и, так сказать, спонсора этой «трансляции»? Да, эволюция, пусть и по оплошности, выпустила нас из своей клетки. Но разве это не удача, о которой можно было только мечтать?
Да, старые сценарии и прежние иллюзии, начертанные на песке нашего МИФа, оказались смыты волной бытия. Но сама, подлинная реальность, напротив, таким образом освобождается, очищается. Если, конечно, мы способны это заметить и осознать…
Только сейчас, после «смерти режиссёра», у нас появляется доступ к реальности подлинного бытия. Это наш шанс.
Что такое вообще – «смерть»? Умирает лишь то, что имеет временность, что по сути своей изначально возникает как эксцесс, артефакт, искажение в бытии. Да, наши жизни – лишь волны, а то и вовсе – рябь на поверхности подлинного, вечного, вневременного.
Именно поэтому мне так нравится называть наш иллюзорный мир «сущностей» – МИФом. Сквозь эту аббревиатуру зримо сквозит образ: миф – то, что, умирая, открывает реальное и действительное.
Прежние «сущности», которые до сих пор структурировали наш МИФ, – лишь суета поверх реального. Умирающий МИФ не оставляет после себя пустоты. Мы всё так же принадлежим реальности, которая всегда была с нами, даже если не могли этого осознать.
И конечно, эта подлинность реальности несравнимо глубже, фундаментальнее нашей телесности или социальности. И как бы пугающе ни звучало слово «смерть», на самом деле это всего лишь образ, метафора для перемен, которые открывают путь к чему-то новому.
Что ж, самое время, мне кажется, обратиться к, возможно, главному мифу всего человечества – странной истории, которая на разные лады тысячелетиями пересказывается всеми народами и духовными учителями, неизменно приковывая к себе наше внимание.
Да, это «путь героя» – зашифрованное послание о сущности «смерти»: она не уничтожение, не ничто, а лишь трансформация, обретение принципиально другой новой жизни.
Герой «мономифа», как назвал «путь героя» Джозеф Кэмпбелл, должен умереть. Но его смерть, если он, конечно, подлинный герой, – не смерть, а именно новое рождение.
Джозеф Кэмпбелл – выдающийся культуролог, историк и религиовед – проделал большую работу. Ещё в юности он был вдохновлён работами Зигмунда Фрейда и Карла Юнга, а затем всю свою жизнь занимался изучением мифов.
Впрочем, работы Кэмпбелла – вовсе не плод психоанализа. Он выступает именно как исследователь, работающий с первоисточниками. Он ищет в россыпи древних сказаний общие для них внутренние структуры, освобождает их от культурных напластований, чтобы обнаружить общий принцип, общую формулу.
«Путь героя» – та самая универсальная структура, которая с удивительным постоянством воспроизводится в самых разных традициях.
В своей знаменитой книге «Герой с тысячей лиц» Кэмпбелл рассматривает череду этих мифов от Греции и Индии до Африки и Америки. Он показывает, что все они содержат универсальный цикл:
• герой вынужден покинуть свой привычный мир;
• проходит через множество испытаний;
• затем переживает символическую смерть;
• возвращается в свой мир – переродившимся, обретшим новое знание.
«Путь героя» – это история о перерождении. Покидая знакомый ему мир, герой уходит в неизвестность. Этот уход может быть страшным, но он неизбежен.
Олимпийская богиня Гера насылает безумие на Геракла, из-за чего он убивает свою жену и детей. Для искупления своего преступления Геракл должен совершить 12 подвигов.
Уход из королевского дворца наследного принца Сиддхартхи Гаутамы – знаковый эпизод в жизнеописании Будды. Иисус Христос начинает своё служение после символической смерти и воскрешения в водах Иордана, чтобы затем умереть на кресте и воскреснуть.
Герой сталкивается со множеством испытаний, а в итоге и со смертью. В сказке о Коньке-Горбунке, впитавшей в себя множество народных историй, Иванушка-дурачок, выполнив все задания, должен пройти через испытание тремя котлами: с водой студёной, водой варёной и кипящим молоком. Испытание смертельное, что мы узнаём, когда его же проходит царь, но именно эта смерть превращает Иванушку в прекрасного юношу.
Герой должен умереть для своего прошлого «я», для своих старых представлений, чтобы возродиться с новым знанием. Только пройдя через этот кризис, через инициацию, герой может вернуться в мир, изменённый и готовый привнести что-то новое. Это возвращение – не просто возвращение домой, а возвращение с новой силой, с новым пониманием жизни.
Миф об Осирисе, правившим Древним Египтом, рассказывает нам, как мир порядка и процветания вероломно разрушается его завистливым братом Сетом. В образе крокодила Сет расчленяет Осириса на части и разбрасывает их по Египту, но сестра Осириса, Нефтида, собирает эти фрагменты тела, а супруга Осириса, Исида, воскрешает мужа и зачинает от него Гора.
Гор становится хранителем Египта, а Осирис остаётся царствовать в подземном царстве, символизируя собой идею вечного возвращения через смерть. Исида символизирует обновления жизни как в человеческой душе, так и в природе: смерть не конец, а переход к новому этапу жизни.
Эта структура древнеегипетского мифа повторяется в элевсинских мистериях и Дионисиях древнегреческого мира. Лишь по отдельным фрагментам и косвенным упоминаниям мы знаем об этих таинственных и сакральных ритуалах, ведь все, кто проходил их, переживали столь сильный опыт, что не могли о нём рассказать.
Во время элевсинских таинств, связанных с богиней плодородия Деметрой, человек проходил через символическую смерть и новое рождение. Он повторяет путь Персефоны, похищенной Аидом и унесённой в его подземное царство смерти. А затем возрождался для новой жизни, когда заступничество Деметры за дочь возвращало её из-под земли под свет жизни и солнца.
Персефона символизирует семя – упавшее в землю, чтобы умереть, а погибнув, воскреснуть. Этот же образ мы находим затем и у Христа в Евангелии от Иоанна: «Истинно, истинно говорю вам: если пшеничное зерно, пав в землю, не умрёт, то останется одно; а если умрёт, то принесёт много плода» [Ин. 12:24].
Ещё более драматичными выглядят античные Дионисии, посвящённые самому загадочному богу древнего мира, который создаёт бесконечный круг рождения и смерти. Его первообраз – орфический Загрей, разъятый и съеденный кровожадными титанами, восстановленный Зевсом из спасённого Афиной сердца.
В новой реинкарнации Загрей становится уже Дионисом – богом жизни и смерти, радости и боли, божеством, символизирующим превращение смерти в живящее вино. В Дионисиях через экстатические ритуалы разрушения участники «умирали», чтобы возродиться с новым чувством единства с природой и космосом.
И снова, теперь уже в христианской традиции, Христос разламывает хлеб и разливает своим ученикам вино: «И когда они ели, Иисус взял хлеб и, благословив, преломил и, раздавая ученикам, сказал: приимите, ядите: сие есть Тело Моё. И, взяв чашу и благодарив, подал им и сказал: пейте из неё все, ибо сие есть Кровь Моя Нового Завета, за многих изливаемая в оставление грехов» [Мф. 26:26–28].
Герой мономифа не только перерождается сам, но и приносит что-то важное обратно в мир, чтобы разделить добытое им сокровище с теми, кому оно действительно нужно. И возможно, лучший образ для этого – путь бодхисаттвы в махаянском буддизме: путь просветлённого, отказавшегося уходить в Нирвану, чтобы найти в миру спасение для всех живых существ.
Так или иначе, внутреннее перерождение – ключевая, высшая точка мономифа, будь это испытание, которому символически подвергается Будда, когда на него обрушивается гнев и бесчисленные испытания Мары, или страдание Христа на Голгофе. Эта их «смерть» в прежнем мире – метафора глубоких внутренних трансформаций.
Встав на путь, мы не можем вернуться. Двери в прошлое для героя навсегда закрываются, это полный отказ от прошлого. Единственное, что в его власти теперь, – это дойти до конца – сгореть, чтобы обрести себя в новом качестве. Герой умирает не для того, чтобы исчезнуть, а чтобы его старая сущность уступила место новой.
Мы видим эту динамику не только в мифах, но и в реальной жизни. Каждый из нас, сталкиваясь с кризисом, болезнью или утратой, проходит через подобное путешествие. Мы прежние умираем, но для того, чтобы обрести себя заново. Но если не решаемся на этот шаг, держимся за себя прошлых, то несчастье, обрушившееся на нас, действительно уничтожает нашу жизнь.
Так что это в каком-то смысле фундаментальный закон не только мифов, но и самой жизни: смерть – это не конец, а переход. Это и наша история. Мы, как и герой этого вечного мифа, стоим на пороге перемен. Смерть прежних сущностей прошлого мира – это трагедия, но лишь в каком-то смысле.
И да, осознание несуществования своего «я» может быть болезненным, вызывает сопротивление и страх. Но если вы ощущаете в себе этот внутренний призыв к перерождению, ваш путь лежит или вверх, или вниз. Обратной дороги уже нет, вы знаете теперь, что «я» – это фантазм, и больше не можете опираться на него как раньше.
ПРОТИВ СТРАДАНИЯ
Спрашивается, зачем это нам? Зачем подвергать сомнению своё «я» и даже разрушать его, чтобы потом не иметь возможности отыграть назад? Почему бы нам просто не жить своей прежней жизнью?
Раньше я ответил бы на вопрос только как специалист, занимающийся психологией человека и его проблемами: мол, наше «я» – причина наших страданий.
Наше «я», поселившись в МИФе, перетащило в него тени наших биологических потребностей. Теперь мы – не на жизнь, а на смерть – боремся с ветряными мельницами гипотетических сущностей, принимая их, как Дон Кихот, за многоруких великанов.
Проще говоря, все наши страдания – лишь выдумки. В МИФе нам снится кошмар, который, по существу, нами же и придуман: мы видим угрозы там, где их нет, мы пытаемся спасти то, чего не существует.
Все наши представления о будущем, целях и ценностях, о том, как мы выглядим в глазах других людей и в каких отношениях мы с ними состоим, сами наши чувства любви, ненависти, страха и отчаяния – всё это – лишь призраки.
Мы живём в забытьи своего галлюциноза, полагая его реальным. То есть мы реально страдаем, но из-за чего?
Из-за того, что является лишь сном, МИФическим наваждением, болезненной грёзой. Нами играют в ней неприкаянные ветра прежде биологических инстинктов, которые, лишившись своей родины, перекочевав из подкорки в МИФ, не могут теперь найти себе покоя в мире несуществующих сущностей.
В этом мире нет жёстких правил физических законов, нет ясности биологических задач, нет определённости, обеспеченной обратной связью с реальностью. Наши мысли роятся в МИФе, словно муравьишки, сбитые с толку экспериментатором, и никогда не достигнут результата, никогда не будут знать покоя.
Одного этого было бы, мне кажется, достаточно, чтобы понять, насколько жестокой иллюзией является иллюзия нашего «я». Если бы мы могли понять иллюзорность своих страданий, увидеть всю тщету сводящей нас с ума умственной жвачки, бессмысленность всех наших тревог и переживаний, мы могли бы быть счастливы.
Но нет, это никогда не было для нас достаточным аргументом. Мы предпочитаем скорее страдать в МИФе, чем решиться обанкротить его. И это понятно, ведь он такой дорогой ценой нам достался – и личной, и цивилизационной. Как теперь назвать его «голым королём»?