Я пришёл слишком рано, – сказал он тогда, – мой час ещё не пробил.
Это чудовищное событие ещё в пути и идёт к нам – весть о нём не дошла ещё до человеческих ушей.
Биологический режиссёр, оказавшись в реальности МИФа, потерял свою прежнюю силу. Если в физической реальности он диктовал нам, что и как нам следует делать, то в мире интеллектуальной функции он оторвался от своего естественного, физического существования и превратился в какой-то бесплотный дух.
По миру «контролируемых галлюцинаций», населённому после их мифологического «взрыва» бесчисленными «призраками» (сущностями), гуляют «ветра», доставшиеся нам от нашей биологической природы.
В физическом мире силы инстинктов – всё равно что области высокого и низкого давления, действующие напрямую. Они действуют как есть, как сама природа. Но ветра, которые лишь порождаются этими перепадами давления в нашем МИФе, – это уже другое.
Да, они могут сбивать нас с ног, приводить к разрушениям или, напротив, доставлять нам даже преумноженные удовольствия. Но все эти психологические эффекты – уже какие-то случайные потоки, эксцессы, отдельные события, пусть и драматические, но не прежние силы прямого действия.
«Принцип реальности», обнаруженный Зигмундом Фрейдом, как раз об этом: бессознательные влечения жизни (Либидо) и смерти (Мортидо) руководствуются изначальным «принципом удовольствия», но «принцип реальности», порождённый нашим «Супер-Эго» (нашим МИФом), постоянно уводит их с курса[140].
Это оборачивается печальными последствиями – по крайней мере с точки зрения психоаналитика: мы оказываемся в состоянии постоянной неудовлетворённости – мы не можем достичь «разрядки», которая избавила бы нас от напряжения.
Мы вынуждены страдать, потому что никогда не получим искомой удовлетворённости, потому что в МИФе, в мире сущностей действуют уже другие правила: в МИФе никогда и ничто не заканчивается, всё ходит по кругу «вечного возвращения», о котором тайный демон нашёптывал Ницше у пирамидального камня в Верхнем Энгадине[141].
Прежние биологические инстинкты в МИФе – лишь производные действительных биологических сил. Они доставляют нам радости и горести, но это уже не та природная сила инстинкта, которая диктует конкретность действия, обеспечивает запрограммированный эффект.
Проще говоря, мы страдаем от томящихся в нашей подкорке инстинктов, однако мы держим этот реактор под бетонным саркофагом МИФа.
Ничего непосредственно ужасного в вашей жизни не происходит, но внутренний голос не успокаивается – ваша «умственная жвачка» продолжает перемалывать ваше внутреннее существо, движимая бесприютными ветрами инстинктов.
У них и в самом деле нет больше пристанища. Они подобны экспериментальной собаке Ивана Петровича Павлова, чей пищевод выведен наружу, и вся еда, которую она потребляет, вываливается обратно в миску (см. рис. 14).
Рис. 14. Опыт «мнимого» кормления в лаборатории И. П. Павлова
Такое животное не может насытиться, как вы не можете удовлетворить свой «любовный» инстинкт или спастись от неизбежности «смерти» – вам никогда не добиться разрядки инстинкта «эмоциональной близости» или «неодиночества», потому что таких инстинктов просто не существуют.
Все эти наши мифические «желания» и «цели» – лишь тени тех трёх базовых биологических инстинктов, которые конвертировались в пространство МИФа и были выведены из естественного оборота. В МИФе действуют правила зазеркалья – чем больше ваши желания, тем меньше шанс, что вы будете удовлетворены.
Однако, с другой стороны, биологические инстинкты – это уже не великий Демиург, творящий нашу жизнь. Нас одолевают лишь тени инстинктов, а не они сами. Мы разрушили власть над собой физического бытия, но вошли в плен мифического бытия.
Это великое событие обретения свободы от определяющей роли инстинктов. Однако же, привычные к рабству, мы не поняли своей свободы. Нам потребовались новые кандалы, но теперь уже других, своих собственных императивов – тех сущностей, которые мы стали принимать за реальность.
Но что эти императивы и сущности? Это уже не биология, которой нельзя противостоять, а продукция нашего собственного МИФа. Да, он создан не нами непосредственно и возникает общественно, в рамках социальных отношений, однако это не делает его менее иллюзорным.
Мы оказались в плену у иллюзии, где главной и центральной стала иллюзия нашего «я». Вот почему, а вовсе не прихоти ради, мы с ней и разбираемся.
Страдание, одиночество и неприкаянность – всё это естественные следствия нашей исторгнутости из действительного мира, нашего изгнания из живого Эдема в мир идеальных форм – идеальных сущностей, эйдосов, понятий и слов.
Однако это не «приговор», а возможность – скрытая потенциальность нашего освобождения. Переход биологических инстинктов в пространство МИФа – это для них западня: они накинулись на крупную добычу и потеряли связь с реальностью. Наш режиссёр умер, даже не поняв этого.
Ничто не случится с вами, если вы решитесь изменить свой образ мысли и сказать: «Мне всё равно, что будет происходить со мной дальше, мне неинтересно играть в социальные игры, и я не нуждаюсь в восхищении со стороны всех и каждого…»
Конечно, ваши инстинкты взревут – мол, как так?! Опомнись, будущее пугающе неизвестно, а ты можешь быть изгнан из стаи, и тебя не будут любить!
Понять эту историю биологических инстинктов можно, но они больше нами не правят, и мы вовсе не обязаны им служить. Теперь мы можем свободно действовать – из интереса, из радости, из сострадания и доброты.
Известное дзенское высказывание гласит: «До просветления руби дрова и носи воду, после просветления руби дрова и носи воду».
В самом деле, духовные мистики или тот же Гаутама Будда, рассказывая о необходимости отказаться от желаний, вовсе не учат отказу от жизни, они показывают, что можно жить иначе – не в погоне за желаниями, а от себя самого, экзистенциально…
ВРЕМЯ СМЕРТИ
Концепция «смерти» вошла в философский обиход с лёгкой руки Фридриха Ницше, провозгласившего «смерть Бога». Нам сейчас уже трудно понять, насколько значимым был этот образ для своего времени – времени, когда прежний мир с приходом научно-технической революции стал рушиться на глазах.
Именно Ницше посмел сказать: то, что казалось человеку абсолютной реальностью, на самом деле не существует. Бог, как основа морали, смысла и самой реальности, был объявлен мёртвым – больше не существующим в той роли, какую ему приписывали.
Эта смерть стала первой трещиной, которая открыла нам дорогу к великому пересмотру всех «сущностей» – эйдосов «занебесья», призраков, населяющих галлюциноз нашего МИФа.
Философия словно очнулась от забытья. До этого момента казалось, что на все вопросы, которые могут быть заданы, уже получены ответы в «Медитациях» Рене Декарта, в «Критиках» Иммануил Канта, в «Абсолютном Духе» Георга Вильгельма Фридриха Гегеля.
Началась тотальная ревизия «сущностей», и мы стали свидетелями объявления новых и новых «смертей». Одна за другой исчезали те сущности, которые казались нам незыблемой реальностью.
За Фридрихом Ницше последовал Мишель Фуко, который объявил в своей «Археологии знания» о «смерти человека»[142]. Он показал, что идея человека как центра бытия, как создателя мира и его смысла – это миф, сотканный в рамках конкретной исторической эпохи.
Человек, порождённый игрой дискурсов, – это вовсе не самостоятельный субъект, свободный в своих решениях и действиях. Он – всего лишь набор функций, предписанных ему, формирующих его субъективность.
Вслед за Фуко другой великий французский мыслитель Ролан Барт пишет эссе «Смерть автора»[143]. В нём он провозглашает конец авторства как высшей инстанции смысла: автор больше не контролирует текст, не создаёт истинную реальность в нём.
Как и все другие «сущности», автор – это всего лишь ещё один призрак, обманка, созданная МИФом, чтобы дать нам ощущение контроля и смысла. Взрыв галлюцинаций разрушает и эту фикцию: смысл рождается не в авторском замысле, а в акте чтения и восприятия. Каждый из нас привносит в текст свой собственный МИФ.
Жан-Франсуа Лиотар, в свою очередь, провозглашает «смерть метанарративов» – больших историй, которые ранее объединяли всё наше культурное пространство, создавали для нас общий контур понимания жизни, определяли наши смыслы и цели[144].
Мы больше не можем доверять грандиозным идеям вроде христианства, марксизма или Просвещения, которые обещали нам истину, говорит Лиотар. Теперь каждый создаёт свою маленькую историю, свой личный МИФ, и в этом многообразии нет одной истинной реальности.
Но кто мы, заключённые в этом в этом МИФе? Жиль Делёз и Феликс Гваттари доводят ревизию нашей субъективности до своего предела. Они демонстрируют «смерть субъективности» как центрального концепта, вокруг которого долгое время выстраивалась наша картина мира.
Их критика субъекта уходит глубже, чем просто отрицание автономии личности. Делёз и Гваттари рассматривают субъективность как фрагментированное, шизоидное образование, разрушаемое капиталистическим обществом и системой власти[145].
По их мнению, субъект – это не цельное, непрерывное «я», которое мы так долго считали центральным элементом нашего МИФа. Нет, это набор десубъективаций – процесса, который заставляет нас постоянно переформировывать себя, стирать свою индивидуальность.
В их теории капитализм и другие социальные структуры создают «шизофреническую» личность – такую, которая не может быть единой, разрывается на множественные фрагменты. Они показывают, что наше «я» – это просто потоки, которые бесконечно меняются под влиянием внешних сил и внутренних конфликтов.
Таким образом, «смерть субъективности» – это не просто устранение привычной формы «я», а разоблачение самой идеи того, что наше «я» вообще когда-либо существовало как стабильная и независимая сущность.
Субъективность, как и всё остальное, открывается нам только как продукт контролируемых галлюцинаций, которые лишь создают у нас видимость цельного субъекта, которого фактически не существует.
Что ж, настал черёд прощаться и с самой реальность. В своей книге «Симулякры и симуляция» Жан Бодрийяр заявляет о «смерти реальности». Он утверждает, что в современном мире симулякры заменили подлинное бытие. Мы больше не можем отличить реальность от её образа, от симуляции, созданной медиа и технологиями.
Всё, что мы видим вокруг, – это лишь копии, не имеющие оригинала. Мир превращается в одну большую проекцию, в которой реальность умерла, а на её месте осталась только её призрачная тень.
Итак, от Фридриха Ницше с его «смертью Бога», через Фуко, Барта, Лиотара, Делёза и Гваттари, Бодрийяра, мы видим, как один за другим умирают все те эйдосы, которые веками считались основой нашей реальности. Всё это лишь призраки, гонимые по нашему галлюцинозу ветрами некогда биологических инстинктов.
Но вот теперь, когда всё мёртво – Бога нет, субъекта нет, реальности нет, – мы подходим к последней границе – той самой «смерти режиссёра».
Режиссёр, который казался нам Демиургом, управляющим всей этой захватывающей постановкой, оказывается бывшим инстинктом и нынешней пустотой. Прежде нам казалось, что есть кто-то, кто диктует нам сценарий нашей жизни, определяет наши действия и поступки.
Но в итоге мы видим: нет никакого режиссёра. Система – будь то биологическая, социальная или интеллектуальная – работает сама по себе, без плана и без цели. И лишь призраки и ветра мёртвых сущностей гудят в дымоходах нашего одиночества.
Всё, что мы воспринимаем как порядок и управление, – это лишь случайный набор событий, созданный эволюцией, не знающей, куда она должна прийти. Мы – не более чем «контейнеры с генами», а наша борьба за смысл – это всего лишь отражение борьбы за выживание, которое было навязано нам нашими инстинктами.
Так что «смерть режиссёра», о которой мы говорим, завершает эту глобальную ревизию: теперь мы понимаем, что никто не управляет нашей реальностью. Мы сами стоим среди хаоса, пытаясь собрать из осколков свой собственный миф, но больше не можем верить в иллюзию цельности и контроля.
Но стоит ли нам сокрушаться и плакать на этих бесконечных похоронах? Ведь что такое эта смерть сущностей, как не освобождение от иллюзий?