В начале сотворил Бог небо и землю.
Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною,
и Дух Божий носился над водою.
И сказал Бог: да будет свет. И стал свет.
Если наше «я» – такая бессмысленная штука, то как и почему оно вообще в нас появилась? И главное, зачем мы так, буквально истерически, за неё держимся?
• С одной стороны, просто чтобы хоть как-то совладать с внутренним хаосом в бесчисленной череде «набросков» – то есть это способ системы упорядочиваться.
• С другой стороны, вспоминаем замечательного Эдварда Осборна Уилсона, любителя муравьёв и автора термина «эусоциальность»: нам важно, что о нас думают окружающие.
Так мы, например, скрываем свою личную жизнь, боясь, что нас не поймут и осудят. Мы страшимся «позора» и «унижения», крайне озабочены своим «реноме», своим «достоинством», «репутацией» и прочей чепухой. Мы не хотим, чтобы кто-то подозревал нас в «слабости», «непорядочности», «невежестве», «глупости». Мы всё время соревнуемся с другими за инстанцию «правоты»: «Ну я же говорил!», «Я тебя предупреждала!».
Да, кроме задач общей оптимизации внутреннего шума, у нашего «я» есть и важная социальная функция.
• Наконец, с третьей стороны, наше «я» помогло нам собрать мир, в котором мы живём, воедино. Поэтому наш нарратив о себе – это, конечно, пустая безделушка, но в то же время – центр организации нашего личного мирозданья.
Вы никогда не задумывались, что мы не помним себя до возраста трёх лет? Ну или плюс-минус три года, но это уже детали. Возможно, у вас есть какие-то очень «ранние переживания», но, боюсь, что это всё-таки пусть и весьма обаятельная, но иллюзия.
О том, что такие иллюзии памяти возможны, прекрасно показала в своих исследованиях блистательный психолог Элизабет Лофтус. По крайней мере, её теория «ложных воспоминаний» прекрасно это объясняет[137].
Так или иначе, наша так называемая автобиографическая память начинает формироваться с того момента, когда мы впервые сказали «я», имея в виду именно себя лично. А где мы с вами были до этого? Разумеется, нигде. Как, собственно, и после этого. Наше «я» – просто удобная фикция.
Так что проблема не в нём самом. Пусть будет, если с ним удобно. Действительная проблема в том, где это «я» квартирует. А располагается оно, как и все подобные конструкты нашей психики, в нашем индивидуальном МИФе – в мире интеллектуальной функции.
Наш МИФ – это множество тех самых деннетовских «набросков», «нарративов» и платоновских «эйдосов», «идей», «сущностей». И каждая такая сущность – это вовсе не просто какой-то «знак» (слово или образ), а предполагаемая, но отсутствующая в действительности сущность.
Нам, конечно, так не кажется: всё, что мы видим, воспринимаем, чувствуем, воспринимается нами как несомненная реальность.
Но всё это лишь наши «наброски», создаваемые нашим мозгом, которые обретают своё мифическое «тело» за счёт внесения в них гипотетических сущностей: «лошадности», «стольности», «справедливости», «добра», «стыда», «красоты», «милоты» и т. д. и т. п.
Потому весь наш личный МИФ (как и МИФ общий) не существует – он в каком-то смысле точно такая же «удобная фикция», как и наше «я». И неудивительно, ведь у нашего МИФа и нашего «я» одна природа, один и тот же общий код.
Но всё-таки о них – об этих двух удобных фикциях – мы говорим отдельно, потому что они таковы в нашем представлении: с одной стороны, мир, который мы, как нам кажется, наблюдаем (события, явления, обстоятельства, другие люди), а с другой стороны, мы сами – как отражение всего того, что, как нам кажется, составляет наш мир.
В своём «Психософическом трактате»[138], представляющем собой универсальную онтологическую структуру, я говорю о двух «схемах»:
• «схеме мира» – как моём восприятии существования мира,
• «схеме меня» – как моём присутствии в этом существовании.
Это разделение, конечно, техническое, а точнее – методологическое, ведь в «моей схеме мира» нет ничего, чтобы не отражалось в «моей схеме меня», поскольку «мир таков, каковы мои доминанты». Проще говоря, то, что определяет меня, определяет и мой мир, а мой мир определяет меня.
Чтобы что-то новое появилось (создалось) в моём мире (в «моей схеме меня»), прежде что-то должно измениться во мне (в «моей схеме меня»). Равно и наоборот – то, что я вынужден создать в «моей схеме мира», влияет на то, как изменится «моя схема меня».
То есть это не разные процессы, это две стороны одного процесса, который протекает в нас самих. Это своего рода лента Мёбиуса: там вы, начиная с внешней стороны, автоматически переходите на внутреннюю, а с внутренней – на внешнюю. И эта лента, со всеми её переходами, и есть мы.
Но не упускаем ли мы тут что-то? Не оказались ли мы всё-таки в «картезианском театре»? Не допускаем ли мы той же ошибки, что и большинство других философов и учёных-психологов? Не может же быть, что эта система просто работает сама по себе…
Да, мы вроде бы разобрались с «актёрами» и «зрителями»: оказалось, что «актёры», выступающие на сцене нашего уже «некартезианского театра», по сути, являются «зрителями», наблюдающими за тем, что происходит в зале, полагая, что спектакль происходит именно там.
Так что и публика, и актёрский состав присутствуют на спектакле:
• для тех, кого мы считали «актёрами», спектакль разворачивается в зале – зевающая или, напротив, восторженная публика, заворожённо смотрящая перед собой;
• для тех же, кто находится в зале и с самого начала примерил на себя роль «зрителя» (наблюдателя), спектакль дают «актёры», что-то делающие на сцене.
Но кто всё-таки режиссёр этой зеркальной постановки?
Ответ на этот вопрос уже прозвучал – тогда, когда мы говорили как раз о конфликте потребностей. Наш режиссёр – биологическая сила: индивидуальный, групповой (или социальный, иерархический) и видовой (или половой, сексуальный) инстинкт самосохранения.
Разделению нашего инстинкта самосохранения на три группы я посвятил уже сотни страниц в других моих книгах. Но вряд ли я когда-то говорил об этом так отчётливо: это разделение, конечно, тоже лишь методологический акт – удобная модель, для того чтобы хоть как-то организовать многообразие проявлений нашей противоречивой потребности в выживании.
Суть этого внутреннего (и, конечно, лишь кажущегося нам) противоречия в том, что мы стремимся выжить одновременно на нескольких уровнях:
• в индивидуальном качестве – как биологический объект;
• в единстве своей группы – как социальные существа;
• на генетическом уровне – как гены, которые жаждут своей репликации в новом теле.
И всё это – не наш выбор, это работа эволюции и стратегии, которые нам предписаны нашими генами. Мы лично для эволюции – лишь биомасса, расходный материал. В самовоспроизводстве, как это прекрасно показал Ричард Докинз, нуждаются только гены – это они требуют о нас выживать сразу на всех уровнях – индивидуальном, групповом и видовом.
При реализации этих задач часто одна цель, связанная с каким-то из этих инстинктов, противоречит другой, связанной с другим инстинктом. Это может приводить, например, к гибели отдельных особей у животных – рыбы, идущие на нерест и погибающие после этого, или самцы, которые могут погибнуть, соревнуясь за самку. Что важно для нас – людей, – так это то, что именно эти противоречия лежат в основе невротических расстройств.
Но для эволюции всё это, конечно, мелочи и дело житейское, её это совершенно не беспокоит. Она работает с «большими числами» и целится в совокупный итог, игнорируя издержки, а тем более какие-то психологические эффекты. Эволюция – статистик, а не христианский праведник.
И да, именно она режиссёр нашего «некартезианского театра»: это она путает «зрителей» и «актёров», «наблюдаемое» и «наблюдателей», потому что ей это совершенно неинтересно. Её интересует, чтобы один контейнер с генами – живой организм – произвёл другой контейнер с генами – другой организм. Ко всему прочему она абсолютно слепа.
Нам этот подход, конечно, ужасен, а сама эволюция в наших глазах ужасный демон и Злой Рок, проклятье и Судьба в одном лице. Но ведь сама эволюция – это лишь абстракция, способ объяснения эффектов, возникающих на пересечении, как показал ещё Чарльз Дарвин, алгоритмов наследственности, изменчивости и отбора.
НАРУШЕННЫЙ ПЛАН
Сама по себе эволюция, если уподобить её силе, обладающей некой «личностью» (что, конечно, совсем не так), бесконечно ошибается. По очкам – выигрывает, но и проигрывает постоянно, зачастую просто феерично.
Вот почему кладбище вымерших видов огромно и постояльцев на нём куда больше, чем живых. Она оказалась настолько «мудра», чтобы создать «человека», но при этом является непревзойдённым рекордсменом по числу неудавшихся экспериментов.
У эволюции нет ни плана, ни расчёта, ни конечной цели. Она вообще не «личность», которая была бы на это способна, и даже не самостоятельно явление, которое мы могли бы хоть как-то призвать к ответу.
Впрочем, в случае с нами, образно говоря, она стала жертвой собственной близорукости. Откуда ей было знать, что рост нашей социальности, обеспечивший нам конкурентные преимущества, приведёт к росту объёмов нашего мозга, что обеспечит нас в конечном итоге абстрактным мышлением?[139]
Тем более невозможно было предсказать, что возникший у нас небиологический «социокод» позволит нам изобрести атомную или водородную бомбу, способную в мгновение ока уничтожить всё живое.
Конечно, эволюция была не в курсе, что мы создадим «социокод», который позволит нам, по существу, переиграть свой генетический код. Мы практически покорили всю планету, избавились от «естественных врагов», научились бороться со множеством болезней и даже размножаться с помощью экстракорпорального оплодотворения.
Именно «социокод» приводит к тому, что люди создают великую философию и прекрасную музыку. Он же стоит и за концентрационными лагерями, братоубийственными войнами и человеконенавистническими идеологиями.
Именно из-за нашего «социокода», наконец, в богатейших странах мира неуклонно падает рождаемость, а в беднейших – неуклонно плодится нищета. Он же, кроме прочего, выводит суициды, которые уж точно в нас генами не прописаны, на «почётное» четвёртое место в перечне причин смертности – после сердечно-сосудистой патологии, онкологии и травм.
Всего этого, конечно, не было у биологической эволюции в планах. Так что она, несмотря на всю свою гениальность, далеко не так умна и расчётлива, как это на первый взгляд может показаться.
Однако, несмотря на появление у нас «социокода» (или «меметического сознания»), она никуда не делась. Она сидит в наших подкорковых структурах, которые работают вовсе не так, как наша кора – с её набросками, образами, «умственной жвачкой» и нарративами на все случаи жизни.
Сейчас мы живём в двух параллельных реальностях:
• реальности нашего биологического «физического я», движимого как раз этими самыми инстинктами или, правильнее, наверное, говорить, базовыми биологическими потребностями;
• реальности собственных МИФов – индивидуальных миров интеллектуальной функции, – создающих нашу модель реальности и наши представления о нашем собственном «я».
То есть если говорить совсем просто: мы живём в реальном мире фактически, а в МИФе мы живём мифологически. Нам они, конечно, кажутся различными, но на самом деле разница тут не больше, чем между физикой и химией, – в основе, разумеется, одно и то же сущее.
Если декартовские «душа» и «тело» не соприкасаются, то эти два мира сделаны буквально из одной муки, но разного теста:
• физический мир, частью которого мы, безусловно, являемся, порождён множеством закономерностей – включая всю биофизику и биохимию нашего организма;
• мифологический мир наших представлений – наших восприятий и на высшем уровне – языка («сигналов сигналов»), – по сути своей, мир идеальный, но создаваемый миром физическим.
Это как будто материя и антиматерия в одном флаконе: одна нам доступна, другую мы только предполагаем, но одна без другой невозможна, а то, что они кажутся нам «различными», лишь результат нашего специфического восприятия.
Более того, рассматривая эти два уровня своего существования, мы даже можем обозначить точку перехода, когда мы покинули мир физической реальности и перекочевали в МИФ, – это те самые три года, когда мы освоили слово «я». Именно поэтому мы не помним своего детства до этого возраста – тогда нас в этом новом качестве ещё не было.
Слово «я» стало для нас тем специфическим орудием, которым мы перевернули доску – вынули себя из физического бытия в мир интеллектуальной функции.
Впрочем, связь с физическим миром нами вовсе не потеряна. То, что сейчас, глядя вокруг, мы видим предметы своего быта с их «сущностями», а также поименованные нами явления природы, а раньше видели только суету первичных «сигналов», не меняет существа дела.
Вот почему наши инстинкты, наши базовые биологические потребности, как их ни назови, не исчезли – они фактически всецело присутствует в нашем «мифологическом» бытии. Но надо ли говорить, что здесь они выглядят совсем иначе?
Мы испытываем чувство тревоги, переживая, что в будущем у нас может не быть достаточных средств к существованию, что кто-то не будет нас любить так, как прежде, что, наконец, мы канем в небытие в момент своей смерти. Из этого осознания у нас рождаются и религия, и фундаментальный онтологический вопрос, поставленный Мартином Хайдеггером: «Что значит быть?»
Насколько подобные страхи, а тем более вопросы реалистичны с точки зрения биологического инстинкта самосохранения? Для него это белый шум, ведь всё это речь о каких-то абстрактных «сущностях»: «деньги», «любовь», «смерть». Но наши страхи, тревоги, переживания – они же реальны, мы их фактически ощущаем. Как так?
С другой стороны, мы не боимся толп неизвестных людей на улице. Относительно спокойно отправляемся под нож хирурга, если это необходимо. Рискуем идти на конфликт с руководителями, которые стоят выше нас в иерархии.
Любое млекопитающее, окажись оно в толпе незнакомцев своего вида, будет в ужасе. Оно станет отчаянно сопротивляться, когда его заведут в операционную. Оно не нарушит социальной иерархии в своей стае. Его страх – страх животного, а у нас его нет. Как так?
Или, например, что вообще животное знает о своём, как мы его называем, «половом поведении»? Ничего – внешность ему дана от природы – какая есть, такая и есть. Животное не причёсывается, не делает маникюр, не использует дезодоранты и парфюмы, не следит за фигурой.
Оно просто реагирует на средовые факторы – специфические раздражители, которые побуждают в нём соответствующие поведенческие реакции, в результате которых «появляются дети». Знают ли животные, что они «делают детей», совершая фрикции? Нет конечно.
Люди же, как правило, занимаясь тем же самым, переживают, не случится ли у них случайное производство детей. И если вдруг они осознаю́т, что на горизонте замаячила незапланированная беременность, у них тут же пропадает всякое сексуальное желание.
Что это вообще такое? Генетически вложенные в нас биологические силы – влечения, потребности, инстинкты – с появлением у нас «я», как оказывается, дружно собрали монатки и переехали из физической реальности в МИФ!
Наш МИФ полон «чувств», похожих на биологические реакции, но в нём они приобретают совершенно другое «звучание», а зачастую и совершенно другой, с точки зрения биологической эволюции, смысл.