Итак, к чему мы пришли в поисках нашего «я»?
В предыдущих главах мы исследовали свои «физическое я» и «социальное я». И хотя эта глава и посвящена «сознательному я», нам было трудно изъять именно эту сущность из нашего «социального я».
Впрочем, это и неудивительно, ведь мир, в котором мы с вами живём и который кажется нам таким «реальным», – это вовсе не тот мир, в котором мы были физически рождены.
Незаметно для самих себя мы перекочевали из мира «сигналов» в мир сложной игры «сигналов сигналов», которые образуют для нас сущности – несуществующие эйдосы мира интеллектуальной функции.
Что такое этот МИФ? Можно, наверное, сказать, что это мир наших представлений – «взрыва галлюцинаций», «призраков», «набросков», которые отражают не реальный мир, а мир социальных отношений.
Наши социальные отношения – это отношения безумцев, каждый из которых уверен, что мир наших идей – предполагаемых нами эйдосов, сущностей вещей – реален. Хотя он лишь сделан нашим мозгом.
Нам кажется, что реальны «стольность» и «справедливость», «лошадность» и «человечность», «благо» и «грех». Эти иллюзии поддерживаются тем, что другие люди ведут себя так, словно бы эти «штуки» действительно существуют.
Так, судя по всему, люди древности видели в грозовых раскатах гнев Зевса, в штормах – недовольство Посейдона, в солнечном свете – красоту Аполлона, а смерть представлялась им как бестелесное путешествие по тёмному царству Аида.
Кажется, что мы уже не можем так мыслить. Но это заблуждение – всё именно так. Просто наши Зевсы и Аиды теперь – уже не боги ранней Античности, а сущности вещей, которые мы считаем существующими, хотя они лишь предполагаются нами.
В основе этой генерации несуществующего, но ощущаемого нами как реальное один и тот же психический механизм – интеллектуальная функция нашего мозга. А потому и мир, который она создаёт, – это МИФ.
Как только мы осознаём, что находимся под воздействием его галлюцинаторных органов, мы можем продвинуться дальше. За раскатами грома мы увидим не Зевса, а описанные метеорологией атмосферные явления. За солнечным светом – не Аполлона, а энергию фотонов, испускаемых «звездой по имени Солнце».
Мы поменяли подразумеваемые сущности античных богов на такие же – подразумеваемые нами сущности физических явлений, социальных отношений, «внутренние миры» других людей. Но процесс тот же – работа интеллектуальной функции.
По мере усложнения нашего «социокода» одни «боги» (эйдосы, идеи, сущности) сменяют других, которые сменяются третьими. При этом мы остаёмся всё теми же галлюцинирующими телесно-социальными машинами, одновременно спящими и грезящими наяву.
Если вы способны осознать это, вы, как мне представляется, не можете не прийти в ужас. Продумав всё это до конца, вы с неизбежностью осознаёте, что когда я говорю вам, что у вас нет «я», это не фигура речи, не красное словцо и не интеллектуальная провокация, а ослепляющая правда.
И чем глубже мы осмысляем этот вопрос, тем и в самом деле всё призрачнее оказывается наше «я».
Нас формируют отношения с другими людьми. В этом смысле недалека от истины пословица – «скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты». Однако проблема в том, что все эти другие люди – лишь образы в нашей собственной голове. Нас формируют образы, которые созданы нами.
Люди, с которыми, как кажется, мы находимся в отношениях, – это не просто отдельные интеллектуальные объекты нашего «внутреннего мира», это ещё «живые» объекты – они как-то друг с другом в нас соотносятся, вступают во множественные отношения друг с другом.
И хотя все эти объекты – лишь наши собственные производные, они постоянно принуждают нас же и меняться: что-то внутри нашего «внутреннего мира» перестраивать, пересобирать, меняться. Но к чему мы таким образом адаптируемся?
Так и хочется вспомнить знаменитую фразу из «Клима Самгина» Максима Горького: «А был ли мальчик?»
Этот странный галлюциноз становится тем более очевидным, когда мы пытаемся найти «сознательное я» в нашем мозге. Да, кажется, что оно там везде. Но выясняется, что куда проще считать собой весь мозг целиком, но мы точно не готовы согласиться с тем, что мозг сам по себе и есть наше «я».
Более того, всякий раз, когда мы пытаемся как-то выделить и верифицировать в мозге именно своё «я», оно тут же заявляется к нам в сопровождении других людей (точнее, наших представлений о них). Тут мы их вспоминаем, там мы себя с ними сравниваем, где-то ещё ведём с ними внутренние диалоги…
Впрочем, как мы поняли благодаря Эдварду Осборну Уилсону, это и неудивительно – и нам, и муравьям надо как-то выживать, а мы социальные существа.
Наша – человеческая – социальность особенная: мы выстраиваем отношения с собственными представлениями о других людях и на этом фундаменте пытаемся формировать у них определённые представления о себе, чтобы они от нас не отвернулись, не причинили нам вред, не изгнали и вообще считали достойными их компании.
И вот с таким багажом мы обратились к теориям, которые пытаются описать наше «сознание» и наше «я». Но и тут нас ждало разочарование. Идей как философами, так и профессиональными психологами высказывается огромное количество.
Но на поверку, какую теорию ни возьми, наше «я» в лучшем случае оказывается лишь каким-то загадочным системным эффектом – «странной петлёй», как назвал её Дуглас Хофштадтер.
Мозг – сложная машина, в которой происходит множество параллельных процессов, а наше «я» возникает в нём как гипотетическая ось, вокруг которой завихряются все эти мозговые активности, создавая лишь видимость её наличия.
Наше «я» не является независимым агентом, управляющим процессами в мозге. Это не центр сознания и не самостоятельная структура, а лишь динамическая иллюзия, результат взаимодействия различных нейронных систем и внешних факторов.
Мы увидели, что ни нейронаука, ни философия не могут по-настоящему преодолеть барьер, прочерченный Дэниелом Деннетом с помощью метафоры «картезианского театра».
Как ни крути, ни одна из существующих теорий не выдерживает этой проверки – всякий раз где-то да притаился гипотетический, умозрительный, но такой живучий гомункулус Декарта.
Всё выглядит так, словно убери мы этот «гвоздь», как всё здание нашего бытия немедленно разрушится.
Сам Дэниел Деннет предложил нам теорию «множественных набросков», которую, хотя я и не стал об этом упоминать, атакуют со всех сторон. Впрочем, эта критика и не заслуживает особого внимания, поскольку основывается на предположении о том, что гомункулус всё-таки есть.
Но как говорил в подобной ситуации Сократ, отвечая Агафону, который сетует, что спорить с Сократом невозможно: «Нет, милый мой Агафон, ты не в силах спорить с истиной, а спорить с Сократом – дело нехитрое».
Но ярость критиков Деннета можно понять: если мы и в самом деле просто какой-то стохастический аппарат, в котором от случая к случаю «прославляются» те или иные комбинации интеллектуальных объектов («наброски»), то приятного в этом мало.
Звучит, прямо скажем, как приговор, причём в первую очередь для философов и психологов.
Но тогда, может быть, мы могли бы считать нашим «сознательным я» то множество нарративов, которыми мы своё отсутствующее «я» определяем? Тоже интересный вопрос. Что если и правда история, которую мы рассказываем о себе, и есть наше «сознательное я»?
Проблема в том, что истории рассказывает кто-то о ком-то. И в данном случае этот «кто-то» прячется за историями о самом себе. Поэтому мы снова оказываемся в той же ловушке гомункулуса.
Кроме того, истории, как известно, можно рассказывать и о несуществующих персонажах. Да и сами истории, как показывает пример искусственного интеллекта, легко производятся без рассказчика.
Можно было бы признать существование нашего «я» с точки зрения нарративной теории. Но для этого нам бы потребовалось сложить абсолютно все свои нарративы в один большой и непротиворечивый рассказ.
Однако, как мы могли убедиться, шансы на это невелики. Обобщить что-то, рассказать частями – да, это мы можем. Но объять целиком? Нет, такой наш рассказ треснет от внутренних противоречий.
Да и сами наши нарративы будут переписываться в процессе своей интеграции друг с другом. Это заставит нас создать новую общую рамку для нашего повествования, затем следующую, а потом и ещё одну, уходя в дурную бесконечность. Но чего ещё ждать от «странной петли»?
Наконец, встаёт вопрос: а почему мы вообще так держимся за своё «я»? Боимся утратить свою «уникальность», «индивидуальность»? Но это просто смешно. Всякая наша «особенность», отличность от других – лишь иллюзия.
Наше мировоззрение – это когнитивная прошивка, обеспеченная социально-культурными практиками и несчётными, взаимно противоречащими друг другу дискурсами «нормальности», «власти», «любви», «сексуальности», «субъективности», «заботы о себе», «личности», «религиозности» и т. д.
Не уверен, что воспроизводство паразитов, а дискурсы ведут себя в нашей психике именно таким образом – пользуются ею для собственного воспроизводства и заражения других, – это то, чем нам следовало бы похваляться. В рамках рассуждений о том, есть у нас личная «индивидуальность» или нет, это точно сомнительный аргумент.
Да, мы иначе не можем думать: без «я» наша мыслительная машина будет производить что-то для нас же маловразумительное. Но почему бы тогда просто не признать его за удобную фикцию? Тем более что именно ей оно, по существу, и является… И вот тут мы переходим к ключевому вопросу нашей истории – о цели и смысле нашего «я».