Когда кажется, креститься надо.

Как же предлагает нам рассуждать сам Дэниел Деннет? Его теория психики, которая разбила «картезианский театр» в пух и прах, называется теорией «множественных набросков». Иллюзия «я» возникает в ней лишь как психологическая уловка, позволяющая нам не сойти с ума.

Дэниел Деннет пишет достаточно сложно, и без специальной подготовки его, к сожалению, читать очень трудно. Но мы сразу перейдём к сути, а если у вас возникнут хотя бы малейшие сомнения, вы можете легко проверить каждый тезис, обратившись к первоисточнику[128].

Итак, что такое этот маленький «человечек» в нашей голове?

Ответ Д. Деннета: нет такого. Наш мозг и то, что мы называем сознанием, – это огромное количество отдельных историй (draft’ов, как пишет сам Д. Деннет, то есть «набросков»), которые возникают в нём в процессе его работы.

Эти «наброски» включают абсолютно всё – всё, что происходит в нашем мозге: все наши мысли, чувства, переживания и наши представления о себе. Мозг постоянно всё это создаёт, переписывает, забывает и перепридумывает заново.

До сих пор создание суперкомпьютеров, способных сравниться по расчётным мощностям хотя бы с одним человеческим мозгом, – это без преувеличения событие мирового масштаба. Все такие машины на перечёт, а стоят – как чугунный мост с континента на континент.

Но почему мы не умнее этих машин? Они обыгрывают нас в шахматы и го, способны написать роман или симфонию за пару минут. Современные лингвистические модели уже лучше людей справляются с ответами на сложнейшие философские вопросы. Они так объясняются в любви, что объект «страсти» компьютера выбирает его, а не живого человека.

В чём же дело? Неоспоримое конкурентное преимущество искусственного интеллекта состоит в том, что он действует как единый организм – слаженно, согласно общим алгоритмам, ведущим к конкретным целям.

Мы же внутри самих себя действуем, как слепой штурман без карты – вслепую, по наитию, и правая наша нога не знает, что делает левая. Мы берём, так сказать, не умением, а числом. Мы работаем с собственным внутренним хаосом психических импульсов, которые не можем целенаправленно упорядочить.

И поэтому, чтобы всё это многообразие нашей внутренней психической активности как-то организовать, мы прибегаем к упрощениям (говоря по-научному, аппроксимируем) – обобщаем до «примерно», «на глазок» и «где-то так, наверное…» Собственно, это и есть создание нашим мозгом «образов», «представлений», «чувств», «мыслей».

Мозг не умеет работать с данными как таковыми, что делает компьютер. Данные, которыми оперирует мозг, он создаёт внутри самого себя по мотивам, так сказать, реальных событий – внешних раздражителей и внутренних потребностей.

Взбалтывает, встряхивает и находит для них подходящую формочку – как ребёнок, играющийся в куличики в детской песочнице. И какую бы информацию наш мозг ни получил, в подавляющем числе случаев он будет засыпать её в уже имеющиеся у него формочки.

Какой смысл придумывать решение всякий раз заново? Нет, сталкиваясь с любой ситуацией, куда легче обратиться к своему архиву и взять оттуда какое-то уже готовое решение. Ну и как-то адаптировать своё восприятие актуальной ситуации под него.

Мозг адаптируется под мир, адаптируя свою же модель мира под самого себя. И вот эти «модели», «готовые решения», «формочки для куличиков» и являются тем, что Дэниэл Деннет называет «набросками».

Для облегчения понимания draft’ы Деннета часто объясняются через понятие «история» или «нарратив».

В латинском языке под «нарративом» понимается процесс рассказывания, повествования. Во французском и английском переводе акцент должен быть сделан на «сюжет» – то есть это не просто акт высказывания, а именно история, выстроенная на единичных фактах, собранных под данную задачу.

История – это всегда понятнее. Просто набор фактов может поставить нас в тупик. Но если превратить их в повествование, в историю, то и смысл ситуации становится понятен.

Вы и сами прекрасно знаете, что с примерами всегда легче. Удобно, если нам, объясняя что-то, предлагают какую-то аналогию или метафору. Так мы быстрее схватываем суть. Почему? Потому что всё это – уже готовые нарративы, понятные нам как бы по умолчанию.

Мы обожаем истории – с раннего детства мы их заворожённо слушаем и с чувством сами их рассказываем. Какая-то сложная, абстрактная теория – нет, нам скучно. Формулы и графики – упаси Господь… А вот историю – сказочку, рассказик, романчик, киношку, сериал – о да, это по-нашему!

Поэтому всё, что производит наш мозг, должно для обретения своего существования в нашем представлении сложиться в такой набросок, историю, понятный образ. Мы – бесконечная библиотека историй о том, о сём, о пятом, десятом.

Для того чтобы объяснить, каким образом какие-то наши представления, мысли, воспоминания, образы и т. д. докатываются до сознания, а какие-то нет, Д. Деннет использует понятие Fame in the Brain, что на русский язык можно перевести как «слава в мозге» или «прославление в мозге»[129].

То есть в конечном счёте всё всегда зависит от конкретной ситуации… Вот я что-то вспоминал накануне, или мне просто приснился какой-то сон, тут ещё мой глаз за что-то зацепился, и вдобавок к этому желудок болит, плюс чья-то реплика меня, как говорят в таких случаях, стриггерила.

Всё это побуждает множество ассоциативных процессов в моём мозге: каждый такой стимул создаёт новый «набросок», а тот – следующий. Они варятся во мне, как продукты в суповой солянке. И вдруг меня о чём-то спрашивают, обращаются ко мне, что-то у меня просят…

Как думаете, так ли осмысленно я отвечу на этот вопрос – с аналитическими выкладками, с учётом только тех вводных, которые предоставил мне этот человек?

Нет, конечно. Мозг не станет обращаться ко всей информации, которая у него есть, и не начнёт создавать специальную модель реальности, чтобы соблюсти всю возможную «объективность». Он ответит изнутри этой актуальной «солянки»: система пересоберётся под задачу каким-то, по существу, случайным образом, и выдаст – «прославит» – какой-то конкретный набросок.

Поэтому сегодня я сказал одно, а завтра скажу другое. Мой мозг всегда варит какой-то новый «суп», с другими, попавшимися ему в этот раз под руку ингредиентами. Кто знает, какая муха меня укусит на следующий раз?

Но при этом я всегда отвечаю от своего лица. Я же не могу сказать: знаете, дорогие мои, сегодня у меня в голове варится то-то и то-то, а в прошлый раз варилось вот это, поэтому имейте в виду… Нет, мы так не скажем, потому что мы так даже не думаем. Мы держимся за единство своего внутреннего «я» и не смеем подвергнуть сомнению его абсолютный – царственный – авторитет.

В результате всё это приводит к нагромождению бесчисленного количества противоречий, разночтений, дву–, трёх– и много-много-смысленностей. Тут мы сказали одно, там – другое, а потом ещё третье: здесь любим, там не любим, тут плюнем, потом поцелуем, замуж возьмём, и тут же в известное место пошлём.

В общем, весь наш внутренний мир, если бы можно было охватить его разом, – это то самое гадание на ромашке: сплошной водоворот мыслей, ощущений, противоречий и самооправданий. Семь пятниц на неделе, и собаки на сене.

Поэтому мы так и держимся за свои, так скажем, базовые установки о собственном «я». С определённого возраста они становятся для нас неким способом «сохранения» – тем уровнем базовых настроек, к которым мы можем, если это потребуется, всегда откатиться, чтобы снова пересобрать гору набросков в какую-то складную, вроде бы непротиворечивую историю.

Выбил нас другой человек из колеи потока нашего сознания (варки супа), случилось что-то, что сбило нас с толку, столкнулись мы с неким противоречием в самих себе или своих представлениях о мире – и мы перезагружаемся.

Вздрогнем, помотаем головой, откатываемся к своему главному нарративу о самих себе – этому своего рода «парижскому эталону» – и восстанавливаем, а на самом деле – переписываем, «цепь событий», чтобы всё выглядело стройно и приятно.

Это в некотором смысле возврат к своей базовой программе – той самой, формированием которой мы занимались в детстве, отрочестве, юности… Там, впрочем, у всех всё очень похоже: базовая программа каждого из нас – это то, что мы люди хорошие, честные и порядочные и вообще движимы исключительно добром и вселенской справедливостью.

Подняв со дна, так сказать, все «наброски», составляющие обычно этот наш нарратив о себе, мы пересобираем историю в своей голове под актуальную конфликтную ситуацию. И дальше уже с пеной у рта оправдываем себя всей этой «благостью» – мол, мы не такие, а, наоборот, такие и ещё такие! При этом искренне веря каждому своему слову.

В действительности этот нарратив создаётся нами, как говорится, «по случаю» (по-латински ad hoc), то есть для употребления в данных обстоятельствах, здесь и сейчас. Для одних ситуаций мы «прекрасны, спору нет» и «такое добро нужно самому», для других – «сирые и убогие, пожалейте сироту», для третьих – «я не понял, кто тут вякнул?!». И ничего нас не смущает.

Потому что наше «я» – это даже не наше представление о себе, а наше представление о себе в определённой ситуации, которое мы в этой же ситуации и сооружаем. И верим ему, разумеется, со страшной силой!

Итак, что же такое наше «я»? Правильно, гравитационный центр нарративов, отсутствующий, как космическая ось или как треугольник Канижа, – по существу, оптическая, психологическая иллюзия. Кажется, что есть, а на деле – нет, померещилось.

ДИСКУРСИВНОСТЬ СУБЪЕКТА

Думаю, что вы можете находиться в некотором замешательстве: мол, всё вроде как логично и понятно, звучит убедительно, но вот примерить на себя не очень-то получается. Ладно, у нас нет единого центра, который можно было бы называть нашим «я», но куда деть ощущение нашей субъектности?

В конце концов, у нас есть наше мировоззрение, какое-то представление о ценностях, выводы, которые мы сделали для себя в разных жизненных ситуациях… То есть нельзя же сказать, что мы были вот так – просто какой-то фикцией. У этой фикции такая опора, что, может быть, она уже и не фикция вовсе?

Должен с этим согласиться. Мы можем сколько угодно рассуждать, что нас нет, но это глупо, если оглянуться вокруг: мы не только наши социальные роли, не только набор каких-то идей, но мы ещё и выразители каких-то ценностей, смыслов, мы несём на себе определённую ответственность, осмысляем самих себя…

Но это – не наше «я», у этого есть своё название. Может быть, не очень удачное, потому что пришло к нам из философии, а не из психологической науки, но какое есть – «субъектность»[130].

Философы постоянно решают вопрос об отношениях «субъекта» познания, то есть того, кто познаёт, и «объекта» – того, что познаётся. Дебаты по этим вопросам всегда шли нешуточные, и почему философы блуждали в трёх соснах, в целом понятно…

Мы с вами уже посмотрели на этот процесс «познания» с точки зрения современных нейронаук: это, мягко говоря, не простое «отражение» внешнего во внутреннем, а предиктивное кодирование и внесение корректировок в прогноз. По сути, это самопроекция «субъекта» в «объект».

То есть тот, кто познаёт (этот как бы «субъект»), по большому счёту не отличим от того, что он познаёт («объекта»). В процессе моделирования реальности мы буквально порождаем сущности (эйдосы вещей), которые наполняют наш МИФ. С этими сущностями мы фактически и взаимодействуем, а вовсе не с «объектами», которые с формальной точки зрения где-то вне нас объективно находятся.

В некотором смысле сам вопрос о «субъектах» и «объектах» можно считать уже устаревшим. Но вот слово «субъект» – в этом его статусе «познающего я» – всё ещё существует, и философы, начиная с середины ХХ века, пытались понять: в чём же состоит субъектность субъекта и как она возникает, что делает нас именно такими, специфическими субъектами познания?

В самом деле, ну смотрим мы – разные люди – на одно и то же, а видим разное. Как так?

Вот сделали вы ремонт в квартире, приходят к вам гости – что каждый из них видит? Кто-то видит дизайн, и ему он нравится – мол, круто, красиво, оригинально. Кто-то смотрит, насколько качественно были произведены работы – не отваливается ли плитка, не отходят ли плинтуса. Следующий переживает, что ремонт сделан нефункционально – мол, может и красиво, хотя это дело вкуса, но обои быстро выцветут, мест для хранения недостаточно, пользоваться кухней неудобно. Кто-то ещё начнёт считать – сколько стоило, на чём можно было сэкономить и т. д.

Как вы понимаете, продолжать можно до бесконечности: сколько «субъектов», столько и продуктов «познания». Но откуда взялось это разнообразие?

Впрочем, если внимательно приглядеться к этому перечню, который кажется почти бесконечным, то обнаруживается, что все наши гости учитывают и соотносят в своих головах, пусть и по-разному, но в целом какие-то очень схожие сущности: «красиво – некрасиво», «удобно – неудобно», «функционально – нефункционально», «дорого – дёшево».

Из этого, конечно, можно сделать вывод, который сделал Платон. А он полагал, что, поскольку такие универсальные сущности, хотя их не видно глазом, мы всё-таки все как-то наблюдаем (по крайней мере своим внутренним взором), то, вероятно, это не восприятие и память. Отсюда он делает вывод, что наша душа – ещё до нашего рождения в этом теле – всё это видела в «занебесье», а теперь просто «узнаёт».

Если рассматривать «занебесье» Платона, как мы с вами и договаривались, как наш общий, один на всех МИФ, то он в каком-то смысле прав. Понятно, что с этим МИФом мы сталкиваемся не до рождения, а в процессе своего вхождения в культуру, усвоения нами нашего «социокода», но да, мы узнаём то, что в этом процессе узнали.

Нам может казаться, что вообще-то мы сами себя создали: учились, осваивали, составляли собственные мнения, формировали индивидуальное восприятие и т. д. Но это, конечно, не так.

Да, у нас есть какие-то биологические настройки, которые по чуть-чуть отличают нас друг от друга в рамках восприятия, способов эмоционального реагирования, по способам сборки интеллектуальных объектов в нашей голове и т. д.

Однако вся эта наша «эксклюзивность» проявляет себя не в чистом поле, а в каком-то культурно-историческом, как сказали бы последователи Льва Семёновича Выготского, или дискурсивном, как сказали бы французские философы, пространстве.

Вы не можете вырасти вождём краснокожих в поселении амишей, даже если живёте всего в нескольких милях от индейской резервации. Равно как и наоборот – из индейцев не вырастают амиши. Вы не можете стать правоверным мусульманином, если в вашей культуре о них слыхом не слыхивали. И вы вряд ли будете считать нормальным, что женщина может ходить по улицам лишь в сопровождении родственников мужского пола и при этом должна держать лицо закрытым.

Но с такими – культурными, историческими, религиозными – аспектами всё кажется более-менее понятным: есть традиции, культурные нормы, прямое воспитание. А вот дискурсы описывают более тонкую грань, но, по сути, той же самой социокультурной дрессировки, или, как сказали бы французские философы и, прежде всего, Мишель Фуко, субъективации[131].

Мишель Фуко обратил внимание на то, как эти дискурсы, словно невидимые «нити», создают нас внутри социума (буквально как невидимый треугольник Канижа, возникающий при соответствующем расположении других фигур). Всё, что мы думаем о себе – наша «субъективность», – создаётся и формируется через такие дискурсы.

Общество, через свои институты, культурные нормы и языковые практики, как бы «вменяет» нам наше «я». Мы считаем себя автономными личностями, но на самом деле наше мышление и самоощущение – это результат общепринятых рамок.

Так что на деле большинство наших мыслей, взглядов, ценностей и даже представлений о самих себе вовсе не являются нашим собственным изобретением, а сформировались у нас под влиянием дискурсов, господствующих в нашем обществе.

Это происходит не в одночасье, а постепенно и через взаимодействие с другими людьми. Мы с детства учимся тому, как вести себя, какие слова использовать, что считать важным или неважным, что думать о себе и о других. Так что это не результат наших личных размышлений, а присвоение себе, пусть и через творческую переработку, тех «правил», которые уже существуют в обществе. То есть, по сути, «субъект» в нас – это продукт дискурсов.

Дискурс, хотя с французского и переводится как «речь», – это не просто разговор или текст. Это некий «контекст», в котором мы мыслим, говорим и воспринимаем окружающий мир. Но не просто набор идей, а целая система смыслов, которая незаметно направляет наши мышление и поведение.

По сути, дискурсы – это невидимые силы, которые определяют, о чём и как мы можем думать, говорить и даже что мы в тех или иных ситуациях будем чувствовать. Это сложная сеть значений, идей и ценностей, которые циркулируют в обществе и влияют на то, как мы понимаем мир. Мы адаптируемся к этим дискурсам, иногда даже не осознавая этого.

Допустим, что общество всем своим существованием говорит вам, что успех – это богатство и статус. Вы можете даже не задумываясь принять этот дискурс как естественный, хотя могли бы вовсе не считать успех важным. Если бы вы воспитывались в какой-то религиозной секте, а доступа к другим социальным практикам у вас не было, то вы бы считали «успехом» что-то другое.

Мишель Фуко показал, что именно дискурсы создают наше «я» – не в буквальном смысле, конечно, но через системы правил и норм, которые соответствующее общество воспроизводит. Фуко говорил о том, что дискурсы порождают субъект, они определяют, что допустимо, что возможно, а что – неприемлемо в том или ином историческом контексте.

Нам кажется, наши мысли – это результат нашего личного опыта, но на деле они часто являются «продуктом» той социальной среды, которая задаёт рамки нашего восприятия. Другими словами, наше «я» – это отражение и переработка тех дискурсов, которые формируют само наше общество.

Когда мы взрослеем, мы начинаем не просто копировать поведение других людей, но и присваивать себе их ценности и нормы. Мы следуем за ними, потому что нам нужно выжить в социальном мире, адаптироваться к нему. Наше окружение постоянно передаёт нам информацию о том, что правильно и что нет, что значимо и что можно игнорировать.

Эти нормы, привычки и практики – это и есть дискурсы, которые формируют нашу личность. Мы думаем, что это наша собственная идея – например, стать успешным или быть добрым. Но эти идеи, скорее всего, уже были заложены в нас обществом.

Например, Фуко показал, что власть в обществе проявляется не через принуждение, а через контроль над тем, какие идеи и концепции становятся общепринятыми. Например, дискурс «нормальности» заставляет нас чувствовать, что мы должны соответствовать определённым стандартам, даже если мы их никогда не выбирали[132].

Ролан Барт добавил к этому свою теорию «мифов». Он показал, что многие вещи, которые кажутся нам естественными и само собой разумеющимися, на самом деле являются «мифами», созданными обществом. Именно они придают вещам социально значимый контекст. Мы думаем, что наши желания и мысли принадлежат нам, а они на деле лишь отражение этих «мифов», которые мы переняли из привычки нашего общества думать о них определённым образом[133].

Жан Бодрийяр пошёл ещё дальше и утверждал, что современное общество живёт в мире симулякров – копий, не имеющих оригинала. Всё, что мы воспринимаем как реальность, – это лишь отражение знаков и символов, созданных в обществе. Мы думаем, что наши мысли и желания оригинальны, но на самом деле они являются лишь продуктом этих бесконечных симулякров, которые мы ошибочно принимаем за реальность.

Так что даже на уровне более общем, чем наше «я» – на уровне нашей «субъектности» мы вовсе не уникальная, самобытная личность, а лишь продукт тех дискурсов, которые циркулируют вокруг нас и которые мы сами воспроизводим, живя в обществе, как бы агитируя друг друга быть такими, как мы.

Нам кажется, что это мы сами выбрали, кем стать, что считать правильным и неправильным, каким быть человеком. Но это иллюзия, порождённая нашим общим для всех нас МИФом. Хотя его как такового и нет.