Мы принимаем иллюзии за правду, потому что они делают наше существование терпимым.
Вернёмся к мысленному эксперименту с детьми, оставшимся без попечения взрослых. В этой антиутопии наша действительная культура, понятая при этом максимально широко – и как общая «ноосфера» Владимира Ивановича, и как индивидуальный для каждого человека «взрыв галлюцинаций» Фёдора Ивановича, – просто не имеет шанса на выживание.
Эти дети, даже когда они вырастут, не смогут воспроизвести прежние достижения цивилизации, даже имея вроде бы соответствующие письменные инструкции под рукой. Как следствие, и социальные отношения, основанные на этике, морали и общественном договоре, будут для них уже невозможны.
И дело не только в том, что для этого необходим высокий уровень общей культуры, который будет утрачен, но и в том, как мы выстраиваем отношения друг с другом на личностном уровне. Кажущаяся нам такой естественной способность взрослого человека представлять внутренний мир другого не является чудесным даром небес.
В своей основе это сложный поведенческий навык, который последовательно формируется у ребёнка благодаря всё нарастающей сложности тех социальных отношений, через которые он проходит, начиная с семьи и детского сада и заканчивая университетом, а также уже самостоятельным участием в экономической, общественной и политической жизни общества.
Если подавляющее большинство окружающих вас людей ведут себя так, будто бы такие гипотетические «штуки», как мораль, совесть, личная ответственность, верность и т. п., существуют, вы неизбежно будете строить сложные модели других людей в своей голове.
Но если этого, как я его называю, «социального давления» на ребёнка не оказывается, то он просто не поймёт, что мы от него в принципе ждём и к чему мы в своих объяснениях апеллируем. Вот почему нам было бы неплохо представить, как происходит это возникновение «этического» и «духовного» в индивидуальном детском мозге.
Понятно, что изначально всех этих «гипотетических нечто» – этих «штук» – в структуре представлений ребёнка просто не может быть. Огромные усилия затрачиваются родителями, воспитателями и педагогами, чтобы дети научились «видеть» эти, как мы их называем, «ценности» – принимать эти абстракции за нечто «реально существующее».
Просто так, на словах ребёнку не объяснишь ни что такое «ответственность», ни что такое «доверие» или «моральный долг»: необходимо множество фактических жизненных ситуаций – как реальных, так и проигранных в воображении благодаря «мысленным экспериментам», обеспеченных сказочными сюжетами, фильмами, книгами и т. п.
Каждая такая жизненная ситуация, каждый такой «мысленный эксперимент» помогает ребёнку столкнуться с обратной связью от «социальной реальности». И она невероятно важна, чтобы он мог на личном опыте проверить и убедиться, что несуществующее вроде бы всё-таки есть.
Ребёнок постоянно строит предположения о том, какое его поведение, какой образ его мыслей и действий будут поощряться, а что, напротив, станет поводом для осуждения.
В основе этих его «тестов» – инстинктивная, по существу, потребность стайного животного в определении своего места в социальной иерархии, это для него вопрос выживания. Но в случае человека этот «инстинкт» требует от ребёнка не физической силы, а способности «видеть» те самые абстрактные сущности «социального общежития».
Этот навык, понятное дело, формируется лишь под давлением со стороны взрослых – тут надо прямо постараться, чтобы у ребёнка, что называется, концы с концами сошлись. В детстве нас буквально вталкивают в эту область мира интеллектуальной функции, требуя определённого поведения, которое вовсе не кажется таким уж очевидным, если его тут же как-то не вознаграждают.
Например, если я взял игрушку другого мальчика, то я не считаю, что поступил «неправильно», а тем более «аморально». Мне она понравилась – так почему нет? Но если мне, что называется, дадут по рукам, скажут, что так поступать нельзя, будут недовольны и я этого недовольства испугаюсь, то в моей голове начнёт откладываться «что-то такое»: мол, лучше этого не делать от греха подальше.
Затем другой ребёнок заберёт уже у меня игрушку – я расплачусь, поскольку в моём представлении она «моя». Дальше развернётся целый спектакль с потасовкой, привлечением взрослых, выяснением, кто прав, кто виноват. Далее последуют наставления, суть которых детям, конечно, непонятна, но мой обидчик будет наказан и я начну как-то понимать, что в общепризнанном праве собственности есть свой смысл.
То есть у меня начнёт формироваться соответствующий «этический» эйдос и множество его разновидностей. Сама «этика» постепенно будет обретать какую-то свою внутреннюю сущность, и я сам начну «видеть» её в отношениях между людьми.
Вот допустим, я в гостях, мама моего друга угощает нас клубникой. Понятно, что мне хочется взять ягодку посимпатичнее, но она же вроде как не «моя». То есть, может быть, надо подождать, чтобы выбор осуществил этот мой приятель?
Он и правда торопится запустить руку в плошку, но мама его тут же одёргивает: мол, не торопись, сначала гость должен выбрать. Интересный поворот… То есть если в гостях и это не «моё», мне всё равно можно взять лучшее.
С другой стороны, вот уже друг пришёл ко мне в гости, и уже моя мама угощает нас конфетами. На самом деле я уже присмотрел ту, что мне нравится… Но что это получается, теперь я должен ждать, пока мой друг выберет ту самую?! Ужас.
Проходя через множество подобных ситуаций и сталкиваясь с реакциями взрослых на них, мы постепенно выстраиваем все эти гипотетические «штуки» в некую систему. Философ от социологии – блистательный Пьер Бурдьё – назовёт такую систему локального МИФа, разделяемую определённой социальной группой, её «габитусом»[76].
Да, глазами мы этих «штук» и тем более всей системы в целом не видим. Мы видим игрушку, клубнику, конфеты, а не право собственности. Но то, что происходит, когда кто-то покушается на чужое или нарушает ещё какое-то «невидимое» правило? Всё должно иметь свою причину… Так появляется необходимая для полноты картины гипотетическая сущность, например «личной собственности» или «гостя».
Но вот сгинули наши взрослые. Некому больше пожурить обидчика и встать на сторону пострадавшего. Никто больше не является судьёй, который может, обладая правом сильного, определить некие границы гипотетической «справедливости». Какая «мораль» сформируется в отношениях между детьми? Наивно предполагать, что они продемонстрируют чудеса этического отношения друг другу.
Если другие люди нашего круга не ведут себя так, словно бы «этическое» (соответствующие гипотетические «штуки») реально, оно и не будет для нас существовать. Отношения между детьми в таком обществе будут определяться наглядным, так сказать, правом сильного. Возникнет какая-то примитивная форма социальной иерархии, основанная на страхе, взаимной выгоде, сговоре и обмене, – в общем, естественная для приматов форма социального существования.
Таким образом, наш с вами «внутренний мир», а также уровень нашего мышления зависит, в первую очередь, от того, какое количество гипотетических сущностей (тех самых «штук») мы должны учитывать, чтобы правильно предсказывать поведение других людей, от которых мы по тем или иным причинам зависим.
УРОВНИ МЕНТАЛИЗАЦИИ
В реальной жизни мы окружены множеством других людей, чьё поведение нам нужно предсказывать, чтобы получить желаемое. Причём мы должны учитывать не только их интересы, но и то, что они думают о нас и уже наших интересах.
По сути, это бесконечная игра ментальных зеркал, которая формирует сложную сеть взаимных предположений, а каждый шаг порождает новые уровни сложности, которые описываются глубиной «Theory of Mind» – в дословном переводе «теория разума», но подразумевается тут, на самом деле, способность человека думать о том, что думает другой.
В 1978 году Дэвид Примак и Гай Вудрафф провели теперь уже хрестоматийное исследование, в котором попытались ответить на вопрос, способны ли шимпанзе «читать» чужие мысли. Их статья так и называлась: «Имеет ли шимпанзе теорию разума?»[77]
Учёные демонстрировали шимпанзе по имени Сара видеозаписи, на которых люди сталкивались с различными проблемами. Например, на одном видео человек был заперт в комнате и не мог выйти, на другом – пытался достать банан, но не мог до него дотянуться, а на третьем – не мог подняться, чтобы достать предмет с высокой полки.
После просмотра видеозаписи Сара получала набор картинок с изображением различных предметов и инструментов. Если на видео человек не мог дотянуться до банана, Сара выбирала картинку с палкой, а если не мог открыть дверь – ключ.
То есть всё выглядело так, что обезьяна могла поставить себя на место человека, оказавшегося в затруднительной ситуации, и догадывалась о том, что ему нужно. Конечно, это в некотором смысле лишь косвенное доказательство способности обезьян к «ментализации» (созданию представлений о мыслях другого)[78].
Однако с учётом того, что и человеческий ребёнок до определённого возраста не владеет языком, но уже «ментализирует» значимых для него взрослых, удивляться тут, наверное, нечему. Интересно, как мы учимся усложнять общую для высших приматов способность к созданию «Theory of Mind» других людей…
Начнём с простого: я знаю, чего я хочу. Это первый уровень «глубины» – осознание собственных желаний и мыслей. Допустим, я хочу кусок пирога. Но вот появляется другой человек, допустим Иван, и я понимаю, что он тоже хочет этот пирог. Это уже второй уровень – осознание, что у другого человека тоже есть свои желания и намерения.
Дальше ещё интереснее: я начинаю думать о том, что Иван, вероятно, знает, что и я, в свою очередь, тоже хочу этот пирог. Это третий уровень «глубины» – я догадываюсь, что другой осознаёт мои желания. И тут возникает четвёртый уровень: «Я знаю, что Иван знает, что я знаю, что он хочет этот пирог». То есть на четвёртом уровне я понимаю, что не только мы оба хотим пирог, но и оба осознаём, что другой осознаёт наши с ним желания и намерения.
Однако мы можем пойти ещё дальше. Пятый уровень: «Я знаю, что Иван знает, что я знаю, что он знает, что я хочу этот пирог». Теперь уже я исхожу из того, что мы оба осознаём, что другой понимает, что мы понимаем, чего каждый из нас хочет, и это начинает влиять на наши дальнейшие действия. Например, я могу начать вести себя так, чтобы скрыть своё желание, зная, что Иван следит за тем, насколько я осознаю́ его желания.
Шестой уровень: «Я знаю, что Иван знает, что я знаю, что он знает, что я знаю, что он хочет этот пирог». Звучит, согласитесь, головоломно… Здесь мы сталкиваемся с настоящим ментальным лабиринтом, где каждая следующая мысль основывается на осознании того, что один осознаёт другого. Это позволяет предполагать сложные стратегии в поведении других людей.
Седьмой уровень: «Я знаю, что Иван знает, что я знаю, что он знает, что я знаю, что он знает, что я хочу этот пирог». Это звучит уже как какой-то абсурд, но нет, это вполне осмысленное предложение. Хотя задачка и начинает граничить с когнитивной перегрузкой.
Удерживать в голове такую цепочку предположений становится крайне сложно даже для взрослых людей с высоким интеллектом. Дело в том, что каждое новое звено в этой цепи увеличивает когнитивную нагрузку экспо-ненциально.
Ситуация ещё больше усложняется, если в игру вступают дополнительные участники. Допустим, появляется Мария, которая наблюдает за взаимодействием между мной и Иваном.
Теперь я начинаю думать: «Я знаю, что Мария знает, что Иван знает, что я знаю, что он хочет этот пирог, и я знаю, что Мария знает, что Иван знает, что я знаю, что она понимает, что я тоже хочу этот пирог». Это уже восьмой уровень, и он почти недостижим для сознания большинства людей.
Конечно, если мы проведём техническую процедуру – разобьём ситуацию на отдельные части, просмотрим её со стороны каждого из участников, а ещё лучше подробно всё это распишем, – ничего сложного в этом «социальном уравнении» не обнаружится. В конце концов, у нас просто трое человек, которые просчитывают понимания друг друга. Но в голове сама формула сразу и целиком не умещается.
Все эти уровни осознания показывают, насколько сложными могут быть социальные взаимодействия, когда мы пытаемся учитывать не только свои мысли и желания, но и предсказывать мысли, желания и предположения других людей о нас.
Чем глубже мы погружаемся в эти уровни, тем нам труднее становится управлять ими и удерживать их в голове. Эта игра ментальных шахмат требует не только развитых когнитивных способностей, но и умения стратегически маневрировать в мире социальных сигналов.
Дошкольники оперируют только двумя уровнями этой «глубины»; в школе, как правило, развивается способность брать третий и четвёртый уровни. Но даже взрослым людям не всегда удаётся оперировать более чем четырьмя-пятью уровнями таких ментальных состояний[79].
Способность, столь неловко названная «теорией разума» («Theory of Mind»), конечно, играет огромную роль в нашей жизни, позволяет успешно маневрировать в сложных социальных ситуациях, предсказывать поведение и реакции окружающих, выбирать оптимальные стратегии поведения.
Однако игра, которую мы здесь рассматриваем как взаимодействие нескольких разумов, в действительности разворачивается в отдельно взятой голове.
То, что я предполагаю, что думает, чувствует или хочет другой человек, – это лишь мои проекции. Он может не думать обо мне именно этого. Может думать что-то другое или третье. Он может, наконец, вообще страдать аутизмом и не думать обо мне ровным счётом никак, то есть так, как я даже не способен себе это вообразить.
Так что же происходит на самом деле в процессе этой удивительной как бы социально-интеллектуальной эквилибристики? Это галлюцинация в моём собственном мире интеллектуальной функции, при которой я вижу никого иного, как самого себя, полагая при этом, что я вижу другого.
То есть если я и вижу себя, то именно здесь, ведь это именно мои «игры разума», лишь спроецированные моим сознанием на другого. Я вижу себя в нём, но мне кажется, что я вижу его…
Если речь идёт о чём-то малосущественном – каком-нибудь пироге, например, – то вопрос, понятно, пирога выеденного не стоит. Однако если мы с Иваном решаем вопрос финансовых обязательств, распределения задач в рамках производственного процесса, наших с ним бизнес-договорённостей, вся эта ментальная эквилибристика приобретает смысл.
Тут включается ещё и «эффект владения», приснопамятная «кружка Канемана» – как с кредитом: тратишь чужие, а отдавать надо свои. Своя рубашка, как известно, ближе к телу. И заработанное или сделанное самостоятельно субъективно оценивается нами выше, чем если это заработал или сделал кто-то другой. Как тут найти хлипкое равновесие?
А что если на кону оказалась, например, наша с Иваном «честь» – репутация, амбиции, причём в глазах третьих лиц? Кто-то из них за меня, а кто-то за Ивана, и всем, как мне кажется, важно, чем дело кончится. Мы пытаемся пройти между струй огромного множества зачастую противоположных социальных ожиданий, которые сами же и галлюцинируем.
Ну и добавим сюда для полноты картины половой инстинкт: что если вопрос в том, как мы с Иваном выглядим в глазах Марии, которая и мне, и Ивану нравится? Мы оба хотим произвести на неё должное впечатление – впечатлить её, вызывать у неё восхищение. Сдашься – примет за слабость, возьмёшь верх – сочтёт за грубость. А может, ей и нравится грубость? Кто ж её знает?
И вся эта драма-пьеса разворачивается в пространстве МИФа каждого отдельного участника указанных событий. Вроде бы и общий он у нас этот МИФ, но это только так кажется – на деле у каждого свой, и надо понять какой, всё рассчитать, продумать.
Но на что опираться – на виртуальные сущности? На них и опираемся, плодим и усложняем свой МИФ, а он – лишь галлюцинация, в которой и рождается наше самоощущение собственного «я». Не потому, что оно у нас есть, а потому, что мы сталкиваемся с другими «я», которые сами на этих людей и спроецировали.
То есть мы боремся сами с собой и даже не осознаём этого…