Только речь соединяет язык и воображение, результатом которого является мышление.

Поэтому мысли в речи не от языка, а от ума.

Если вы читали мою «Машину мышления»[75], то знаете, почему я люблю сравнивать наш мозг с муравейником.

Муравейник, как и мозг, – это целостный организм с множеством единичных элементов. Каждый из этих элементов – муравей или нейрон в мозге – сам по себе, мягко говоря, не отличается ни умом, ни сообразительностью. Однако, работая вместе, как слаженный организм, они производят впечатление разумного существа.

Примечательно, что создателем социобиологии – науки об эволюционном происхождении социального поведения животных – был как раз исследователь муравьёв, легендарный этолог Эдвард Осборн Уилсон.

Легендарный – это без преувеличения: член Национальной академии наук США и Лондонского королевского общества, более 150 престижных наград и медалей, 40 почётных докторских степеней по всему миру, дважды лауреат Пулитцеровской премии.

В 1995 году журнал Time признал Уилсона одним из 25 самых влиятельных людей Америки, а в 1996 году он был указан в числе 100 самых влиятельных учёных в истории. И как вы понимаете, всех этих почестей Уилсон удостоился не за муравьёв. Хотя начал именно с них…

Так уж случилось, что в детстве он ослеп на один глаз, что лишило его стереоскопического зрения: он не видел предметы в объёме, но неплохо различал мелочи. Так его исследовательский выбор пал не на каких-то крупных животных, а на тех самых муравьёв.

То, что это один из самых социальных видов на земле, сомневаться не приходится. Кажется, что муравей вообще не думает о себе и своей судьбе, лишь о благе своей семьи – своего муравейника. Впрочем, не кажется. Так, по существу, и есть.

Эдвард Уилсон показал, что уровень социализации вида напрямую связан с эгоистической потребностью в выживании у отдельной особи. Он обратил внимание на то, что мы с вами, будучи социальными существами, постоянно должны балансировать между «эгоизмом», обусловленным нашим индивидуальным инстинктом самосохранения, и «альтруизмом», который в действительности является условием нашего существования в группе, без которой мы опять-таки не выживем.

Для себя, понятное дело, мы хотим только лучшего, поэтому от природы мы все эгоисты. Но если мы социальные существа, то для выживания нам приходится где-то поступать и «альтруистически» – делиться чем-то ценным, проявлять заботу и участие в отношении сородичей.

Чистых эгоистов из любой социальной группы быстро попросили бы на выход. Поэтому ради собственного – эгоистического – желания выжить эволюция способствовала формированию у нас альтруистических стремлений, причём в обход нашего сознания.

Вот, например, попросит у нас нахального вида тип милостыню, мы ему отказываем, а потом идём и ещё битый час переживаем… Мол, что ж мы ему отказали-то, нехорошо получилось. А вдруг и правда ему это было нужно? Думаем, изыскиваем самооправдания: мол, сам виноват, не мы жестокосердны, а он вёл себя неправильно – разве так просят о помощи?!

Теперь давайте задумаемся: а кого вы там – внутри самих себя – уговариваете? В этом и состоит парадокс нашей внутренней сущности, разделённой на «я-для-себя» и «я-для-других» – на две, по сути, какие-то отдельные наши «персоны»…

В общем, ситуация сложная – бесконечная борьба мотивов: по-настоящему мы ценим только самих себя (а ещё матери – своих детёнышей, как, впрочем, физическое продолжение их себя), но почему-то, сами не понимая почему, всё время стремимся завоевать расположение других.

В результате мы внутри себя одновременно – и «плохие», и «хорошие»:

• «хорошие» – потому что мы считаем себя достойным всего, чего нам хочется (ну а как иначе-то?!);

• «плохие» – потому что когда нам чего-то хочется, мы рискуем кому-то не понравится, и нам «неловко».

Теперь представим себе этих «хороших» и «плохих» с точки зрения морали, и оказывается:

• когда мы «хорошие-для-себя» – мы «эгоисты», а потому – с моральной (общественной) точки зрения – мы «плохие»;

• когда же мы «плохие-для-себя» – мы «альтруисты», а потому для всех остальных мы «хорошие».

Грубо говоря, мы пытаемся найти своего рода точку баланса между личными интересами и интересами своих сородичей, от которых зависит наша жизнь.

В этом механизме неустойчивого равновесия между «эгоизмом» и «альтруизмом», порождённым зигзагами нашего инстинкта самосохранения, судя по всему, и состоит главный секрет эволюции нашего разума.

О том, что происходит в голове наших сородичей, мы можем только догадываться, а потому мы развиваем в себе удивительную способность учитывать невероятное количество признаков и критериев.

В результате сама структура нашего мозга постоянно усложняется, мы выходим на новые уровни отношений и социальной организации, и тут повторяется всё то же самое – снова нужно предполагать и строить модели на доступную нам «глубину» разума.