Итак, к чему мы пришли в поисках своего «я» на данный момент?
В предыдущей главе мы проанализировали базовой уровень существования – процесс образования и способ функционирования нашего «физического я».
Мы начали тогда с эффекта броуновского тела: то, что кажется нам явлением, в основе которого лежит некая «свободная воля», вовсе не обязательно является таковым. Если разобрать его по винтикам, то в конце концов мы увидим сложную машинерию, которая не обладает не только какой-то «волей», но и вообще какой-либо собственной «субъектностью».
Закончили же мы первую главу на том, что весь мир, который мы считаем внешним по отношению к нам, – по существу, лишь производное нашего психического аппарата: это лишь наши собственные предсказания, обусловленные нашими базовыми биологическими настройками и потребностями.
То, что мы воспринимаем как «мир», – лишь проекция предсказаний нашего мозга на мир, что скрыт от нас этой самой проекцией. Наши собственные потребности скрывают от нас реальное положение дел. Каков же мир на самом деле – мы не знаем и знать не можем. Но нам кажется, что мы вполне понимаем, что с ним и как.
В философии, как известно, есть много отдельных направлений и дисциплин. В частности, «философия сознания», которая занимается тем, что пытается разгадать загадку сознания – что это такое, откуда берётся и насколько можно ему доверять. И в этой философии бытует «мем» – «китайская комната Джона Сёрля».
Представьте себе, что мы с вами заперты в комнате с книгой, в которой содержатся инструкции о том, как нам реагировать на те или иные входные данные. Книга написана на понятном нам языке, а вот входные данные будут поступать на китайском, который мы, по условиям данного мысленного эксперимента, мы не знаем (в моём случае так и есть).
Итак, через специальное окошко, наподобие почтового ящика, в нашу комнату подают карточки с китайскими иероглифами. Мы берём инструкцию, сопоставляем эти иероглифы с другими иероглифами, и отправляем, то, что у нас получилось, обратно.
Поскольку мы не понимаем китайский язык, для нас эти иероглифы – сущая тарабарщина. Мы просто выполняем механическую работу – сопоставление символов по правилам. Однако снаружи комнаты люди, получающие от нас ответы, скорее всего, будут думать, что мы всё понимаем, потому что наши ответы кажутся им вполне осмысленными – спасибо хорошо составленным инструкциям!
Сёрль сравнивает свою «китайскую комнату» с искусственным интеллектом: мол, он именно таков – нам может казаться, что он думает, хотя на самом деле он лишь следует алгоритмам, а суть сообщений ему неясна, у него нет, так скажем, их внутреннего понимания.
Честно говоря, никто не знает, понимает что-то искусственный интеллект или нет, потому что если и «понимает», то точно как-то совсем иначе, нежели мы, а как именно – мы и сами не можем понять. Впрочем, сейчас это и неважно. Важно, что в мысленном эксперименте Джона Сёрля с нашей «китайской комнатой» общается какой-то гипотетический человек, думающий на китайском и понимающий китайский.
Но как мы выяснили в первой главе, правда состоит в том, что и наш «китайский» собеседник сидит в ровно такой же комнате: наше почтовое окошко не ведёт в некий внешний мир, но лишь в другую точно такую же комнату.
Человек в этой комнате тоже получает сообщения на непонятном ему языке, точно так же пользуется инструкцией, чтобы подобрать правильный ответ, и точно так же отправляет его обратно. Но самое важное, что этот человек – это тоже мы.
Да, судите сами: нам приходят какие-то сигналы и извне – от внешнего мира (карточки с иероглифами), и изнутри – от наших биологических настроек (инструкции к этим иероглифам), – одно складывается с другим, и мы производим некое действие.
Ощущаем ли, что действуем осознанно, находясь в своих китайских комнатах? Вполне. Понимаем ли мы на самом деле, что происходит? Нет. Мы даже не броуновское тело, мы движение броуновского тела, находящегося под воздействием внутренних и внешних обстоятельств.
• Внутренние обстоятельства пыльцы или глины Роберта Броуна – её состав, консистенция, масса и т. д.
• Внешние обстоятельства – температура жидкости, в которой оно находится под микроскопом исследователя, то есть активность движения молекул в ней.
• Как результат – итоговый наблюдаемый вектор движения броуновской частицы.
В нашем случае внешние обстоятельства – условия среды, внутренние – наши собственные биологические настройки, а наша жизнь – результирующий вектор. То, как мы объясняем себе свои реакции, – это просто способ поддержать реноме «голого короля», и эта способность появляется у нас не раньше, чем система породит наше «социальное я».
В этой главе мы как раз пытались понять, откуда и как у нас возникло это новое, теперь уже «социальное я».
Как мы выяснили, общий механизм возникновения этой иллюзии ничем не отличается от «физического я» – лишь средой, в которой он реализуется. Если иллюзия «физического я» формируется у нас в физическом мире, то эффект «социального я» – в мире, соответственно, социальном.
Социальный мир – это вовсе не мир других людей, а мир эйдосов, то есть сущностей, которые мы усматриваем, интерпретируя отношения между людьми, которые – сами по себе – являются гипотетическими. Да и сами люди являются для нас не руками и ногами с головой и туловищем, а точно такими же сущностями, которые мы в них усматриваем, а точнее – которые мы в них вносим.
Для облегчения процесса приобщения ребёнка к социальному миру эйдосов человечество пользуется словами – знаками, которые обозначают эти сущности, а точнее предполагают их. Мы обозначаем собственные состояния, ощущения, а они – только эффекты, возникающие в нас самих.
Так что сами по себе все эти сущности – лишь призраки нашего внутреннего галлюциноза, они не существуют в объективной реальности. Это такая кажимость – текучая, неверифицируемая, но почти зримо нами ощущаемая.
Эти призраки обязаны своим появлением тому, что люди ведут себя так, словно бы они реальны. Что-то кажется нам столом только потому, что мы рассматриваем его как «стол». Всё дело в функциях – в том, как мы используем это нечто.
«Столом» для нас может быть и пенёк на лесной опушке, когда мы устраиваем пикник, и пластиковая коробка, когда ребёнок высаживает за ней на «обед» своих кукол, и большой подоконник, который я сейчас использую для работы над этим текстом.
Никаких «столов» самих по себе не существует, но при определённых обстоятельствах – когда мы садимся за стол, пусть даже лишь мысленно, – он становится «столом», он обретает для нас сущность «стола», «стольность».
И так с любой вещью, любым предметом, любой идей, теорией и даже переживанием или социальной ролью – их не существует как таковых, они обитают как призраки в платоновском «занебесье», которого нет и которое мы выводим лишь гипотетически, чтобы хоть как-то со всем этим разобраться.
Таков общий для всех нас мир интеллектуальной функции – МИФ, – который и есть, и которого в тот же самый момент нет, но к которому мы получаем доступ, осваивая язык. В результате, впрочем, этот доступ окажется лишь иллюзией, но благодаря ему мы создадим свой собственный МИФ, который начнём ощущать как подлинный и реальный мир.
Мы заражаем друг друга этими сущностями, формируя общий для нас культурный «социокод». Он очень похож на генетической код; более того, и у генетического кода, и у социокода, казалось бы, есть физические носители – гены и тексты.
Однако думать так было бы ошибкой – тексты не самовоспроизводятся (если не считать таковыми большие лингвистические модели, лежащие в основе искусственного интеллекта). Генетический код производит белки, которые создают что-то фактическое, существующее уже само по себе. Тексты же в лучшем случае влияют на наш индивидуальный МИФ, и всё, что они создают, создаётся в нём же.
Так что подлинными носителями социокода являются не тексты, а наши мозги, которые ещё должны научиться его воспринимать, коммуницировать и трансмутировать, создавая оригинальные версии гипотетически существующего общего «смысла». И для этого нам нужны другие люди, в отношениях с которыми посредством языка возникает эффект нашего индивидуального «социального я».
С другой стороны, то, что мы воспроизвели свой индивидуальный МИФ – взрыв галлюцинаций, населённый призраками, – выводит на некий новый уровень. Мы покидаем физический мир, перетекая в мир гипотетический, что социален по происхождению, но в действительности является лишь нашим собственным «внутренним миром», который мы, впрочем, полагаем существующим независимо от нас.
Вспомним ещё раз, о чём подумал мальчик Лев Веккер, стоя у окна: зрительные образы создаются у меня в голове, в зрительной коре, но почему я вижу их перед собой? Точно то же самое можно сказать не только о зрительных образах, но и о любой другой «штуке», которую мы «видим» в мире, но которая на самом деле лишь мозговой, психический эффект.
Например, понятно, что отношение к нам других людей, наши предположения об их мотивах – всё это продукт нашего мозга. Но почему мы видим, что они именно так к нам относятся? А их мотивы – почему они у них таковы, как нам видится? Снова сплошные предположения, ошибочно принимаемые нами за действительную реальность.
Но это касается, конечно, не только других людей, но и, например, «красоты математического решения», «изящества литературного слога»… Где это всё находится: в самом «решении», в том самом «слоге» или лишь в нашей голове?
Когда мы наблюдаем эффекты всемирного тяготения, обрушивающего яблоки на землю и вертящего нашу планету вокруг Солнца, – где это происходит? Трудно даже представить, что всё это происходит в нашей голове. Но судя по всему, правда именно такова.
Именно об этом пишет Макс Шелер, когда развивает подход и сам принцип феноменологической редукции своего учителя Эдмунда Гуссерля: «Единственное, что „относительно“ в строгом смысле этого слова – это не познание, но наличное бытие его предметов и границы познания»[74].
Соответственно, остаётся последний вопрос – а что тогда чувство собственного «я»? Если даже всё прочее – это лишь наш «контролируемый галлюциноз», то насколько иллюзорно наше «социальное я», у которого принципиально не может быть даже эйдоса в общем МИФе?
Никто не знает этого нашего «я», кроме нас самих. Да, другие люди что-то думают о нас, но это их «галлюциноз», к нашему «я» – если даже допустить, что оно у нас есть, – это не имеет ни малейшего отношения. Никто в «социуме» не знает нашего «социального я» – так как может оно быть? То есть получается, что и его нет.
Но что же нам в таком случае остаётся?..