Научная статья вряд ли может нести информацию для «первобытного» охотника, как и ритуальный танец – для европейца.
Проведём второй мысленный эксперимент, попроще; на сей раз нам даже не понадобится разум из другой Вселенной, что застал нашу планету, оставленную людьми.
Представим себе, что на нашей планете разразилась какая-то странная и чудовищная эпидемия, которая уничтожила всех, кто умеет читать и писать. То есть, по существу, на ней остались только дети-дошкольники, ну и, возможно, представители каких-то архаичных племён Африки, Латинской Америки и Океании.
Понятно, что сразу выйдут из строя все «системы жизнеобеспечения» – электричество, связь, транспорт и т. п. То есть жизнь на планете буквально остановится. Как вы думаете, возможно ли будет воспроизвести нашу исчезнувшую цивилизацию силами детей, не умеющих читать?
Да, не будет интернета и связи, но ведь библиотеки сохранятся… Может быть, дети сообразят, как освоить навыки чтения, проштудируют книги по всем областям знаний и вернут нашу культуру на круги своя? Пусть не сразу, но хотя бы с возрастом… К сожалению, этого не произойдёт.
Обучение, образование – это не просто умение читать, но и умение вынимать соответствующие смыслы из текста. А дети этого возраста обладают ещё очень и очень ограниченным набором базовых, по существу, пониманий – сущностей, которые они способны «внести» в эти тексты.
То есть что-то они уже понимают, как-то их знание ещё усовершенствуется в процессе решения бытовых вопросов, связанных с выживанием. Но в общем и целом они так и останутся примитивным народом, который только делит власть, борется за ресурсы и способствует продолжению рода по причине наличия сексуального влечения.
В этом мире не будет ни культуры, ни науки, ни таких социальных институтов, как деньги, бизнес, политические партии, юриспруденция или церковь. Да, будет товарообмен, какое-то производство, какие-то системы управления, правила общежития и, возможно, примитивные верования. Но и только.
Понятно, что и речи не может быть ни о стилях в живописи, ни о литературных формах или творческих замыслах, ни об истории, философии или религии, а также инженерии, архитектуре, периодической системе элементов, электричестве, компьютерах или теоретической физике.
Все эти «нечто», которые я только что описал – от «денег» до «теоретической физики», – это на самом деле лишь гипотетические «сущности». Ничего этого в реальности нет – ни «денег», ни «бизнес-компаний», ни «импрессионистов», ни «логики» и «метафизики», ни «электричества» и «альфа-частиц», ни «Христа», ни «Будды».
Все эти «штуки» возникли в нашем сознании лишь в процессе непосредственного взаимодействия с другими людьми, которые, во-первых, уже знали их от кого-то другого, а во-вторых, и это самое важное, относились к этим «штукам» как к чему-то реальному.
То есть многие из этих вещей можно было даже не объяснять. Достаточно было и того, что другие люди вели себя в присутствии детей так, что соответствующее «ничто» в действительности существует.
Кто-то удивится – мол, как деньги или, например, какая-нибудь компания типа Газпрома или Microsoft могут быть иллюзией? Но вы представьте на секунду, что другие люди – все поголовно – вдруг перестают использовать бумажки, которые вы привычно называете «деньгами»: их больше не принимают как средства оплаты, все перешли на натуральный обмен. Чем бы стали в этот момент ваши «деньги»?
Или вообразим, что абсолютно все сотрудники Microsoft в один день увольняются и улетают с Илоном Маском на Марс… Или что «Газпром» национализируют и возвращают к министерской системе управления отдельными предприятиями, как это было в СССР. Где будут эти «компании» и что они будут собой представлять?
Кто-то скажет, что узнал об «импрессионистах», когда просто смотрел в детстве какой-то альбом, и они ему понравились. Но нет, вам понравились конкретные картинки, и только потом вы узнали от других людей, что в них есть что-то общее, указали на это «общее» и, наконец, назвали это «импрессионизмом».
Кто-то другой, возможно, сомневается, что в этом же ряду можно указывать электричество – оно-то, мол, точно есть, это же «физическое явление»! Да, но для того, чтобы вы знали об этом явлении, вы должны знать, что такое физика, электромагнетизм, заряд, разряды, электроны, ток и т. д. и т. п.
В противном случае вам бы пришлось признать, что, по мнению древних греков, Зевс руководил электростанцией. Да, явление электричества и знание об «электричестве» – это вовсе не одно и тоже. Молнии – это тоже электричество, но древние греки не знали об этом и интерпретировали электрические разряды в атмосфере как гнев Зевса.
Теперь давайте задумаемся: что же в этой связи представляет собой мир, в котором мы с вами живём?
В своё время выдающийся учёный-естествоиспытатель Владимир Иванович Вернадский высказал идею, что взаимодействие человеческого общества и природы оказывает на нашу планету влияние, сопоставимое силе с геологическими факторами, а потому мы должны признать наличие на нашей планете не только геосферы и биосферы, но и ноосферы – то есть «сферы разума»[70].
Впрочем, этот термин, вполне адекватный в рамках экологической повестки, нам не подойдёт, если мы хотим объяснить, в какой реальности живёт именно человек. Понятно, что физически мы живём в физическом мире, но мы не считаем себя частью неживой природы. Частью биологического мира мы, конечно, тоже являемся, но вряд ли мы определяем себя как «биологическое существо».
Нет, весь тот мир, та реальность, которая делает нас такими, – кто может сейчас писать этот текст и читать его, воспринимая заложенный в него смысл, – это нечто другое, некая особая реальность тех самых сущностей-эйдосов, через призму которых мы и воспринимаем окружающую нас действительность.
То есть это не просто «сфера разума», а, скорее, пространство всей нашей психической деятельности, преобразованное – можно даже сказать, образованное – под влиянием социокультурных и когнитивно-лингвистических факторов. Более того, каждый из нас ещё и продуцирует, воспроизводит теперь этот мир смыслов-эйдосов.
Иными словами, как вообще можно назвать «сферу» (мир, реальность), которой каждый из нас создан, в которой все мы вместе пребываем, но при этом сама она нигде «физически» не находится и не имеет конкретного носителя?
Да, каждый из нас, конечно, несёт в себе какую-то часть этой реальности (делает возможным существование этой «сферы» смыслов и сущностей), но именно – только часть. И ещё – каждый по отдельности, хотя работает она, по существу, как единое целое…
Есть устоявшийся термин представителей исследовательской программы, начатой в своё время Львом Семёновичем Выготским, – «культурно-историческая психология». Но по целому ряду причин и этот термин мы не можем использовать – хотя бы из-за профессиональной его направленности, это именно психологическая школа[71].
При этом отрицать наличие этой «реальности» (мира, сферы) никак невозможно, поэтому я предлагаю использовать термин, который был предложен в рамках методологии мышления[72].
Поскольку вся наша такого рода деятельность может быть несодержательно описана как взаимодействие «интеллектуальных объектов» посредством «интеллектуальной функции», сама эта сфера получила название «мир интеллектуальной функции», или как аббревиатура – МИФ.
Дело ведь в конечном счёте не в том, что мы просто как-то промышляем мирозданье, а в том, что всё, что мы мыслим, да и просто видим вокруг себя, – это не вещи, не физические, социальные или какие угодно ещё явления, а наши собственные представления обо всём этом. То есть, иначе говоря, какие-то интеллектуальные объекты, созданные посредством интеллектуальной функции (психических процессов).
Когда вы смотрите на своего родственника или близкого человека, вы видите не существо с руками и ногами, а вашего родственника, близкого, о котором вы что-то думаете, которого как-то себе представляете, как-то его себе придумываете – со всеми его, как вам кажется, мыслями, чувствами, мотивами, желаниями, представлениями.
Все «элементы» внутреннего мира других людей, которые вами предполагаются, вы видеть не можете – это вещи незримые, скрытые внутри чужих черепных коробок. Но вам кажется, что это вы правы в своих предположениях. И конечно, это ошибка. Всё, что мы предполагаем содержанием внутреннего мира другого человека, – лишь наши домыслы.
Почему, например, говорят, что хуже всего предательство родных и близких? Потому что они обманывают наши ожидания, а точнее – в такой момент мы вдруг узнаём, что мы жили в иллюзии, наши представления о том, что происходит в их внутреннем мире, обнаружили свою несостоятельность – выясняется, что мы заблуждались.
И так, на самом деле, во всём и везде – мы не имеем дело с чем-то фактическим, лишь со своим представлением о нём.
Однако в обыденной жизни мы видим в незнакомце незнакомца, а в знакомом – знакомого. То есть мы видим человека, которого, как нам кажется, мы знаем, и человека, которого, как нам кажется, мы не знаем. Хотя и в том, и в другом случае мы имеем дело с неким представлением о «знакомом» и «незнакомом».
Точно так же не видите не руки и ноги, когда смотрите на человека, – вы видите «человеческое» существо, пусть даже и незнакомое вам. Хотя, конечно, руки и ноги вы тоже видите, но только если зададитесь таким вопросом – мол, а что у него с руками и ногами? А так-то – вы видите просто «человека».
Впрочем, «руки» и «ноги» – это тоже только понятия. Они имеют и конкретное значение, которое мы также в какой-то момент своей жизни освоили. Согласно нашим представлениям, ноги есть и у стола, а руки – у робота. Но ни то, ни другое никак не соответствует тому, чем являются ваши собственные руки или ноги.
Или, например, «голову» вы можете увидеть у чего угодно – хоть у огородного чучела, хоть у игрушки (с опилками внутри), хоть в куске сыра. «Головка сыра» – это вообще что такое? То есть сама по себе «голова», если задуматься об этом всерьёз, совершеннейший фантазм.
В общем, после того как мы интроецировали язык, или, точнее сказать, после того как он – подобно скульптору – организовал наше внутреннее психическое пространство, мы покинули физический мир и оказались в новом мире – мире интеллектуальной функции, в мире предметов и явлений, сделанных нашей психикой посредством понятий и пониманий.
Это наш с вами индивидуальный «галлюциноз», как бы его назвал Фёдор Иванович Гиренок. Но это не просто мой индивидуальный «галлюциноз», но ещё и часть общего – глобального – галлюциноза всей нашей нынешней глобализированной цивилизации.
То есть хоть мы говорим, что имеем дело лишь с собственными представлениями, на самом деле мы, пребывая в мире интеллектуальной функции (в МИФе), имеем дело со своими индивидуальными версиями неких общих идей, порождённых нашей цивилизацией.
Немногие из нас могут похвастаться тем, что они выдумали хотя бы даже одно слово, которое стало бы общим для значительного числа людей, – слово, которое обозначало бы что-то, чего до этого человека никто не видел (не представлял) и как-то не обозначал.
Все слова, которыми мы пользуемся, нами взяты из общения и взаимодействия, пусть даже косвенного, с другими людьми.
Да, понимание слов, которыми мы пользуемся, – точнее, того, что за ними вроде как скрывается, – мы создаём сами. И это непростой труд: понять любое слово (как термин, как понятие) – это не значит просто разобраться в том, что имеется в виду в данном конкретном случае и контексте. Тут можно просто «догадаться по смыслу» и забыть.
Подлинное понимание – это нечто большее. Понять – это значит создать в себе самостоятельное, функциональное, «живое» представление. То есть это не понимание чего-то, а воссоздание этого «чего-то» внутри самого себя как бы по образцу, показанному мне в общении с другими людьми (усмотренного мною, когда я с ними взаимодействовал).
Что, например, скрывается для вас за словом «любовь»? Что под этим словом предполагается? Вы не могли бы этого знать, если бы сами не испытывали каких-то чувств, которые вы и обозначили словом «любовь», потому что в схожих вроде бы ситуациях другие люди им пользовались.
То есть вы как бы совместили в себе нечто своё – какое-то своё чувство-переживание – со словом, которое является общим для нас. Это и ваше чувство-переживание, и ваше соединение его со словом (обозначение) – именно вы решили, что это общее слово вам в данной ситуации подходит. Что тут общего, кроме знака – слова «любовь»? Ничего.
Мы насыщаем индивидуальным содержанием общие для нас всех слова. То есть слова – это, по существу, некие лингвистические, знаковые контейнеры.
Что в этом вашем бурдюке, мешке для вина – вино, вода, кровь, жидкий азот? Об этом знаете только вы, потому что это вы его наполняете своим содержанием. Для другого человека любое ваше слово – это просто контейнер с неизвестным содержимым. Услышав от вас это слово, он мысленно наполняет его уже своим содержанием.
Эффект индивидуального понимания возникает в тот момент, когда в нашем мозге формируется интеллектуальный объект, который представлен словесной формой и содержанием, которое мы же сами этой форме и приписали. И в таком виде он встраивается нами в стену нашего внутреннего понимания мира и выступает как «орудие», с помощью которого мы будем производить другие интеллектуальные объекты.
Фёдор Иванович Гиренок говорит, что наш «галлюциноз», порождённый «взрывом галлюцинаций», населён «призраками», и они более реальны, чем всё, что нам кажется реальным. Как я понимаю, речь идёт именно об интеллектуальных объектах нашего индивидуального внутреннего мира, нашего индивидуального МИФа.
Физика, совесть, поэма, деньги, любовь – это всё «призраки». Да, у них могут быть какие-то фактические воплощения – в материи, в её проявлениях, во взаимодействии людей. Но то, что для нас за ними стоит, – тот смысл, который мы вкладываем в эти слова, – это вещь несуществующая, призрачная. Её нельзя ни увидеть, ни пощупать, ни разобрать на части, чтобы потом собрать в прежнюю целостность, – это «призрак».
Всё, с чем, как нам кажется, мы имеем дело в этом мире, вроде бы и есть, но на самом деле – это просто совокупный, общественный, социальный эффект. Нам лишь кажется, что мы разделяем какое-то общее знание с другими людьми. Это не так, у нас с ними просто есть схожие «призраки». И никакой «ноосферы» как общего сознания (или, точнее, общего галлюциноза) не существует.
Каждый из нас лишь воссоздаёт самую маленькую толику этого, на деле несуществующего культурного мира, в котором при этом мы все с вами и живём. Мы – каждый из нас – это те призраки общих знаний, которые отдельными отражениями находятся в сознании разных людей, но нигде не существуют – ни в целом, ни в идеальной, платоновской форме.
В каком-то смысле прав был Платон, который говорил о том, что эйдосы существуют в «занебесье», то есть нигде в реальном мире мы их не найдём. Даже боги, согласно его учению, катаются на своих колесницах по небесному своду, а эйдосы парят ещё выше, за небесами… Лучше про отсутствующее и не скажешь!
Но как тогда быть с нашим собственным «я»? Оно-то в таком случае не может принадлежать даже несуществующему «занебесью». Ведь «я», как мы помним, – это единственное общее для всех нас слово, которое обозначает только и исключительно нас лично. То есть у него просто не может быть общего для всех «призрака», он отсутствует в общем человеческом галлюцинозе…
ОТЕЧЕСТВЕННЫЙ «СОЦИОКОД»
Такова уж наша отечественная культура, что гениев своих, особенно в области гуманитарных и общественных наук, мы ценим только мёртвыми. Пока они живы – мы их ругаем, маргинализируем, а то и вовсе репрессируем, но стоит умереть, как мы вдруг спохватываемся. Конечно, бывают счастливые исключения. Но в целом это не наш стиль, нам мёртвые гении как-то органичнее.
К числу таких гениев относится методолог науки Михаил Константинович Петров. Думаю, что эта фамилия вряд ли кому-то что-то скажет, но его теория социокода[73] была сформулирована и раньше меметики Ричарда Докинза, и, при всём моём огромном уважении к последнему, значительно глубже.
По датам, впрочем, они идут практически нос к носу: книга М. К. Петрова «Язык, знак, культура» была написана им в 1974 году, а «Эгоистичный ген» Р. Докинза опубликована в 1976-м (работа М. К. Петрова не прошла партийную цензуру и была впервые издана только в 1991 году, уже посмертно).
Оба автора проводят одно и то же сравнение между биологическим кодом и кодом социальным – сравнивают «гены» и те самые «мемы» или «призраки». М. К. Петров даже говорит о «социальной наследственности» и описывает фазы формирования «призраков» (сущностей, смыслов):
• коммуникация – координация деятельности людей;
• трансляция – передача освоенной индивидами информации от поколения к поколению;
• трансмутация – по существу, образование новых смыслов на основе предыдущих, а также наше индивидуальное усвоение знание через его воспроизводство по-новому в самих себе.
При этом Михаил Константинович показывает, что перерыв всего в одно поколение прерывает трансляцию и всё то «инобытие» знаний (сущностей, понятий, смыслов), которые несли люди до этого разрыва, утрачивается безвозвратно.
Недаром, видимо, Моисей 40 лет кругами водил свой народ, освобождённый из египетского плена, по безжизненной пустыне. Они могли бы добраться до обетованной земли за месяц-другой. Но по замыслу пророка нужно было время, чтобы сменилось поколение, которое в своём МИФе хранило «призрак» того, как это – быть рабом.
Кроме того, в теории М. К. Петрова дано объяснение этому странному феномену – почему то, что кажется нам знанием, существующим независимо от нас, на самом деле лишь кажимость. Знания существуют не в книгах, не в текстах, не на других источниках информации – знание-понимание, то есть фактическое знание, существует только в отдельно взятых головах.
Представьте на секунду, сколько сейчас существует наук… Когда-то на земле была только одна «наука» – философия, праматерь остальных, и параллельно с ней развивалась математика. С тех пор и они сильно разрослись – существуют сотни, если не тысячи, философий и разных математик, – но ещё большее количество наук из них выделилось, ещё большее число возникло уже после этого.
В каждой научной сфере, будь то естественные, гуманитарные, общественные или технические науки, сейчас существуют десятки тысяч отдельных дисциплин. Общее же количество никому не известно, его просто невозможно сосчитать. Но по оценочным данным – порядка 75 тысяч различных наук.
У каждой из них своя терминология, свои системы понятий, закономерностей, корифеев и протоколов и т. д. И всё это не существует без людей, которые занимаются соответствующей научной дисциплиной. То есть исчезни они, соответствующая наука перестанет существовать, как это случилось с мёртвыми языками исчезнувших народов.
Утратить культуру – будь то культура отдельного социального общества или научная культура отдельной дисциплины – проще простого. Это не значит, что исчезнет «след» этой дисциплины или придание о вымершей или распавшейся и ассимилировавшейся в другой общности, народности.
Но если это происходит, то мы уже никогда не узнаем то, что именно думали представители исчезнувшей культуры или науки, то, как они видели мир – точнее, что именно они в нём видели.
Мы можем только догадываться, как, например, понимали свои опыты алхимики, а венцом этой традиции был никто иной, как Исаак Ньютон. Мы никогда не сможем увидеть мир таким, как его воспринимали древние египтяне или майя, последователи зороастризма или раннехристианского гностицизма.
Да, спросите сейчас профессора истории, который занимается исследованием этих утраченных культур, наук или религий, о том, в чём там была, так сказать, идея, и он, безусловно, ответит. Но если вы спросите, как думали эти люди, каким выглядел для них их мир, он не сможет вам сказать.
И конечно, через небольшую историческую паузу, даже если ничего катастрофического не произойдёт, нашим потомках невозможно будет понять наши нынешние науки и культурные феномены так, как их сейчас понимаем мы. Скорее всего, они будут казаться им набором предрассудков, странных убеждений с абсурдной логикой.
Но разве это так? Нет, для нас это совсем иначе – мы за свои идеи, за свои представления бьёмся не на жизнь, а на смерть и как будто бы на века. Но потом случается какое-то очередное «варварское нашествие» или ещё что-то в этом роде, и очередная цивилизационная Атлантида исчезает навсегда. Словно её – нас с вами – никогда и не было.
То есть всё, что нам кажется таким фундаментальным, таким грандиозным, таким настоящим, в действительности – лишь сложная игра миллиардов отдельных умов. Ни у одного из нас нет и миллиардной части того, что знает вся наша цивилизация, пока мы её длим и, пользуясь термином М. К. Петрова, транслируем.
Но даже в процессе этой трансляции постоянно возникают и будут возникать едва заметные «трансмутации». Эти трансмутации приводят, как правило, к едва заметным, но на самом деле грандиозным переменам в нашем общем МИФе. Впрочем, мы не способны осознать эти бесконечные подмены, а тем более как-то их сформулировать или кому-то растолковать.
Например, современным молодым людям сейчас невозможно объяснить, что такое жить в Советском Союзе. Но все, кто жил там, помнят, что за теми же словами, которые мы используем и сейчас, нам – тем людям – виделись совершенно другие смыслы. И сейчас эти смыслы – даже не «призраки», а лишь их тени.
Поэтому, когда молодые люди сокрушаются о том, что они не смогли сделать чего-то великого, я лишь внутренне улыбаюсь. Невозможно сделать ничего великого. И Будда с Зороастром, и Пифагор с Платоном, и Александр Македонский с Марком Аврелием, и Рене Декарт с Исааком Ньютоном, и Фёдор Достоевский со Львом Толстым, и Альберт Эйнштейн с Зигмундом Фрейдом и Айседорой Дункан – это лишь культурные «мемы», то есть переиначенные, множество раз перепридуманные «сущности», которых нет.
Велики ли они? Или всё дело в том, что сейчас тени их призраков находятся на гребне нашего «социокода», а в «занебесье» – подходящая для них всё ещё погода? Впрочем, всё это, скорее всего, ненадолго: мы оказались в точке перехода, когда трансляция заменяется тотальной примитивизирующей трансмутацией.
Именно об этом я писал в книге «Дух времени. Введение в Третью мировую войну», да и в «Четвёртой мировой войне». Боюсь, впрочем, что совокупные настроения в нашем общем МИФе не таковы, чтобы подобные расчёты и предсказания повлияли на то, что происходит и будет в ближайшем времени происходить.
Идеи обретают силу лишь в тот момент, когда у одного и того же «призрака» в небытийствующем «занебесье» появляется достаточное количество индивидуальных копий в индивидуальных внутренних мирах живущих на планете людей.