Во всякий момент требуется известное общее представление о предмете,
для того, чтобы было на что цеплять факты,
для того, чтобы было с чем двигаться вперёд,
для того, чтобы было что предполагать для будущих изысканий.
Проведём мысленный эксперимент. Представьте, что вы представитель какой-то совершенно иной цивилизации. Буквально из другой Вселенной. У вас не такие, как у людей, органы чувств, другие механизмы кодирования и обмена информацией, совершенно иная система связей с вам подобными. И вот вы оказываетесь на планете Земля, где всё как сейчас, за одним-единственным исключением: нет ни одного человека – все чудесным образом куда-то испарились.
Вы, будучи нашим инопланетянином, имеете множество информации о людях. Например, вы находите предметы материальной культуры: здания, дороги, автомобили, самолёты и т. п. Но поскольку вы устроены совершенно иначе, вы не понимаете, зачем они нужны. У вас также есть доступ к текстам и другим записям, но вы даже не знаете, что это способ обмена информацией между людьми.
Наконец, у вас, в вашей иной Вселенной, нет ни времени, ни пространства, ни физических законов, подобным человеческим, у вас нет даже понятия жизни и смерти, потому что всё в вашем мире, допустим, есть часть некого общего, глобального механизма. В общем, у вас в принципе другой способ восприятия.
Итак, вопрос: что вы сможете сказать о людях, социальных обществах и в целом о нашей цивилизации и знаниях, которые она накопила? Интересно, к какому бы ответу вы пришли… Правильный ответ – практически ничего, чтобы хоть как-то соответствовало действительности.
Нам кажется, что любой текст можно расшифровать, а поэтому если цивилизация оставила нам тексты, то мы можем понять, о чём они. Но это заблуждение. Тысячи лет, например, цивилизация Древнего Египта, несмотря на дошедшие до нас тексты, оставалась, как говорят её исследователи, немой.
Мы просто не могли понять, что значат эти высеченные в камне рисунки. До определённого момента мы даже не были уверены, что это именно текст, а не просто какой-то причудливый орнамент. Но кто-то скажет, что мы нашли ключ и древняя письменность с нами заговорила.
Для тех, кто не знаком с этой историей: ключ и в самом деле был найден, но не аналитически. Нам просто повезло: в 1799 году, во время Наполеоновской экспедиции в Египет, французский офицер Пьер-Франсуа Бушар случайно обнаружил в стене старой крепости специфический артефакт, который получил название Розеттского камня.
На этом камне счастливым образом был высечен один и тот же текст сразу на трёх языках: древнеегипетском иероглифическом, древнеегипетском демотическом и древнегреческом. То есть три перевода одного и того же смысла на разные языки, при этом древнегреческий учёные понимали, демотическое письмо – лишь отчасти, а иероглифическое письмо было им полностью незнакомо.
Сам по себе текст на Розеттском камне представлял собой официальную благодарность, которую во II веке до нашей эры египетские жрецы адресовали фараону из династии Птолемеев: «Новому царю, получившему царство от отца…» и т. д.
Кажется, что всё просто! Найдите ключ шифрования, и все тайны вам откроются. Действительно, понимание греческого текста позволило французскому лингвисту и египтологу Жану-Франсуа Шампольону расшифровать иероглифический текст – «внести» правильный смысл в египетские символы, – и удивительная, потрясающая цивилизация Древнего Египта с нами заговорила.
Впрочем, задача расшифровки была не из простых. Сначала Шампольону нужно было догадаться, что египетские иероглифы были фонетическими символами, а вовсе не просто символами понятий, как предполагали до этого. И это лишь технические трудности, а так-то мы тут незаметно упускаем самое главное…
Шампольону было недостаточно просто знать древнегреческий язык, чтобы расшифровать надписи на древнеегипетском, ему нужно было знать, что на самом деле значит каждое конкретное слово на древнегреческом языке: «Новому царю, получившему царство от отца…» и далее по тексту.
Что такое «царь»? И что такое «новый» применительно к царю? А «получить царство» – это как? Что такое «отец»? Без понимания того, что эти слова подразумевают, значат в человеческой культуре, какие сущности в них вкладывают люди, Розеттский камень так бы и остался молчаливым фрагментом крепостной стены.
То есть Шампольон расшифровал неизвестный нам язык, уже заранее зная, что люди так могут жить – находятся в родственных отношениях друг с другом, создают государственные образования, руководят ими и могут наследовать соответствующее право. Все эти смыслы переводчик сам «внёс» в соответствующие слова автоматически – от себя, из своих знаний, – даже не заметив этого.
В нашем же мысленном эксперименте все человеческие смыслы инопланетянам принципиально недоступны. И даже если бы они нашли все соответствия знаков нашего языка своему способу обмена информацией, они в лучшем случае вложили бы в наши слова те смыслы, которые соответствуют их – инопланетной – реальности. Так что на выходе получили бы просто какой-то смысловой винегрет – бесконечные противоречия и сплошной абсурд.
Нам это очень трудно понять, ведь мы привыкли, что один национальный язык относительно легко переводится на другой. Однако эта «простота» – лишь иллюзия. Она обусловлена тем, что все данные языки принадлежат представителям одного биологического вида с очень схожим образом жизни: воспринимает мир во времени и пространстве, зрительных, слуховых и других образах, образует социальные группы схожим образом, борется за выживание и т. д.
Именно в этом заключается подлинный смысл понятия «мем», который ввёл в научный обиход выдающийся биолог-эволюционист Ричард Докинз[61]. В своей книге «Эгоистичный ген» Докинз показал, что единицей биологического «смысла» является ген, а единицей социального смысла – «мем». Биологическая информация передаётся через поколения посредствам воспроизводства генов, а культурная – через воспроизводство «мемов»[62].
Мемы могут быть словами, жестами, символами, но самое главное – базовые мемы несут смысл, который мы имплицитно, то есть заведомо, понимаем и принимаем. Без этих мемов, без контекста, который они образуют в самой ткани нашей культуры, то есть без культурного фундамента, который они несут в себе, мы не сможем понять, что означают слова и символы вокруг нас.
Если перед вами текст на неизвестном языке, без контекста, без пояснений – вы не сможете его понять. Без знания, без мемов этого языка – тех смыслов, за которыми культура спряталась за этими знаками, – он остаётся для вас бессмысленным узором. И только когда вы начинаете связывать эти знаки с известными вам смыслами, а не просто «знаками», как это делали учёные с Розеттским камнем, и появляется возможность понять текст.
Таким образом, понимание смыслов слов и письменности – это не просто знание букв и звуков, это сложный процесс интерпретации и сопоставления культурных мемов. И если мы хотим осознать смысл слов и символов, мы должны понимать и те культурные мемы, которые лежат в их основе. Только так можно расшифровать текст, как учёные расшифровали язык Древнего Египта, сопоставляя его с тем, что они уже знали.
Идея Ричарда Докинза сопоставить биологический и цивилизационный коды – «гены» и «мемы», чтобы показать трансляцию «смыслов», – сама по себе весьма изящна, хотя и имеет некоторые смысловые шероховатости. Однако и это ещё не всё… И поскольку это действительно сложно, давайте не поленимся и продумаем всё это ещё раз.
Итак, мы способны транслировать друг другу определённые смыслы с помощью слов. Но откуда в нас эти смыслы берутся? Вроде как вместе со словами – как бы мы понимали смысл слова «царь», если бы не знали этого слова? Но что появляется первым – смысл или слово? Курица или яйцо?
Сначала я как-то обнаружил смысл, а потом узнал, как он может быть означен в языке, или сначала я узнал обозначение и уже после этого во мне возник соответствующий смысл?
Со значением слова проще: я могу чего-то не знать, например что значит слово «каган». Но если мне объяснят, что это что-то вроде «царя», но только в кочевой иерархии – у древних монголов, хазар, уйгуров, карлуков, кимаков и др., – то я пойму, о чём речь. Однако это лишь вопрос о значении.
Для того чтобы понять смысл, мне нужно нечто большее: я должен представлять себе, что такое царство, что такое вообще владение царством, как подданные относятся к царю, какие у него права и обязанности, на чём держится его власть и вообще что такое эта самая – государственная – власть.
То есть у меня откуда-то есть понимание самой сути «царя», а дальше уже начинаются различные специфические особенности – вождей, фараонов, ахейских царей, русских князей, императоров и конституционных монархов и т. д. и т. п., включая генеральных секретарей руководящих государственных партий и президентов.
Проще говоря, за всеми этими именованиями для меня стоит некая сущность «царствования». И пока я не идентифицирую эту сущность, смысл соответствующих слов не будет для меня понятен. Даже если я могу дать каждому из слов формальное определение, я не буду понимать, что это такое в реальности, на самом деле.
Так вот, вначале не было ни курицы, ни яйца – то есть ни слов, ни смысла за ними. Вначале было вот это «понимание» сущности чего-то определённого, схватывание её – сущности изначально аморфной, не имеющей чётких границ, своего рода дырки от бублика. Бублик без неё невозможен, но и сама по себе эта «дырка» – ничто.
Теперь мы переходим к самому сложному – попытаемся понять, как происходит схватывание этих сущностей, когда мы только, нежданно-негаданно, заявляемся в этот мир…
По биологическим причинам, то есть, грубо говоря, просто потому что так устроен наш мозг, в нас есть способность обнаруживать некие сущности в образах, которые формируются в нашем мозге, когда он занимается обычным своим делом – создаёт модель окружающего нас мира.
То есть наш мозг способен выделять функциональные эссенции из множества раздражителей и конденсировать (аппроксимировать) их до некоторых специфических «нечто». Эти возникающие «нечто» – сущности, можно сказать, прото-смыслы, «дырки» от будущих «бубликов» (понятий).
В некотором смысле это то, что мы «понимаем» рефлекторно, но мир, в котором живёт человек, несопоставимо сложнее, чем эти младенческие, а потом и детские предпонимания. Так что нам предстоит долгий путь, когда мы будем нащупывать соответствия между своими ощущениями (многообразием сенсорных образов) и словами, которыми пользуются во взаимоотношениях с нами другие люди.
Например, если вы спросите у ребёнка, что такое «жизнь» и как определить, что перед тобой – «живое» или «неживое», – то услышите бессмысленное перечисление каких-то его «мыслей». Главное, что в данном случае наш мозг на биологическом уровне запрограммирован отличать живых существ от неживой материи. Со множеством оговорок можно сказать, что мы имеем данное пред-понимание ещё до того, как вообще узнаём слово «жизнь».
Однако после того, как наше биологически обусловленное пред-понимание связывается с соответствующим словом, оно начинает обрастать новыми и новыми обертонами значений, как бы прорисовывается. Обусловлено это тем, что у нас есть и другие пред-понимания: например, мы на уровне биологических надстроек отличаем другого человека от остальных животных, животных от растений, землю от неба, имеем прото-идею развития, роста и много чего ещё.
И все эти пред-понимания, пред-сущности исполняют в системе наших представлений сложный танец, сходясь и расходясь друг с другом в разных комбинациях в зависимости от того, в каких ситуациях мы оказываемся и что нам при этом говорят другие люди. Происходит это, разумеется, на подсознательном уровне, по мере консолидации соответствующей сети – дефолт-системы мозга[63], [64].
Слова, звучащие в нашем доязыковом общении с другими людьми, сначала, образно говоря, выступают в роли каменотёса, который отделяет большие куски мрамора из скалы. Затем, по мере схватывания нами каких-то первичных пониманий, мы уже переходим к работе скульптора, который превращает грубо сформированный кусок камня в изящную статую.
Коммуникация с другими людьми в процессе нашего взросления, буквально само взаимодействие с ними – это уже тот самый каменотёс, он учит нас первичному пониманию смыслов на основе наших биологических пред-пониманий. Постепенно, по мере того как слова языка начинают всё плотнее и плотнее сопрягаться в нас друг с другом, мы сами начинаем ими пользоваться.
Последующая детализация, происходящая во множестве несчётных языковых игр, приводит к постепенному проявлению чётких смыслов и значений. И уже сам интроецированный нами (внесённый в самих себя) язык постепенно становится тем виртуозным скульптором, который превращает собственные слова и понятия в инструмент самонастройки.
Для того чтобы понять, что представляет собой мир, в котором мы с вами на самом деле живём, нам остаётся сделать ещё один, последний шаг.
АПРИОРНЫЕ СУБСТАНЦИИ
Достаточно сложно осознать, что вещи и явления, с которыми мы имеем дело, в действительности лишь структуры, сформированные в нашей психике в процессе нашего воспитания и, так сказать, врастания в пространство культуры. На деле же их нет, они нам лишь мерещатся. Попробую показать это, так сказать, от обратного.
Думаю, что все вы согласитесь с тем, что объективный мир состоит из предметов, которые мы можем воспринимать непосредственно через органы чувств – видеть, осязать, обонять. Всё ли на этом? Что вы скажете, например, о времени и пространстве или о законах природы, установленных в науках? Они достаточно «объективны»?
Кажется, что да. Однако это не так: значительная часть того, что мы полагаем объективно существующим, на самом деле представляет собой лишь особые формы нашего сознания, которые Иммануил Кант называл априорными[65], то есть, по сути, до-опытными.
Возьмём «законы природы». Мы уверены в их объективном существовании не меньше, чем в окружающих нас предметах. Но можем ли мы непосредственно воспринять закон всемирного тяготения? Увидеть его? Пощупать? Очевидно, что нет. Мы наблюдаем лишь отдельные явления – падающие предметы, движущиеся планеты, – но сам закон существует исключительно в нашем представлении.
Научные законы выводятся из данных, которые воспринимаются нами как бы непосредственно (что, как мы уже знаем, само по себе весьма сомнительно). Но где они локализуются? Понятно, что внутри голов конкретных людей. То есть «объективные законы» не имеют никакого самостоятельного существования. Они нами «усматриваются», как мы говорим, но честнее было бы сказать, что они нами «выдумываются».
В «Критике чистого разума» Иммануил Кант совершил то, что он сам называл «коперниканским переворотом» в философии. Обычно мы пытаемся понять, как и насколько наши представления согласуются с предметами «объективного мира», но это, как показывает И. Кант, тупиковый путь[66]. Ему приходится постулировать существование специфических трансцендентальных структур (проще говоря, психических процессов) – априорных форм чувственности и рассудка, которые, добавлю от себя, являются производными нашего мозга.
• К априорным формам чувственности И. Кант относит те самые пространство и время – это то, как мы воспринимаем явления, мы просто не можем представить себе объект вне этих характеристик. То есть наш мозг, если ему надо что-то представить, представит это так, словно бы существуют время и пространство. Но что есть время и пространство?
• К априорным формам рассудка Кант относит категории: количество (единство, множество, целокупность), качество (реальность, отрицание, ограничение), отношение (субстанция – акциденция, причина – следствие, взаимодействие), модальность (возможность – невозможность, существование – несуществование, необходимость – случайность).
Все эти «штуки» – способы, в которых наш мозг разворачивает опытные данные, но самих по себе их нет в опыте, они домысливаются. Возьмём ту же причинность: мы все уверены, что есть такая штука как «причина», а есть «следствия». Однако мы нигде не видим, не воспринимаем их фактически. Мы лишь приписываем тем или иным явлениям роль «причины», «следствия» (как, впрочем, и любую другую роль), что, как показал ещё Дэвид Юм, является лишь нашей фантазией[67].
Ко всему этому можно было бы, конечно, отнестись как к чудачествам старых мужчин в париках. Однако это досконально обосновано и в философской мысли ХХ века – наилучшим образом, на мой взгляд, в философии нашего замечательного Семёна Людвиговича Франка[68].
Ну и, конечно, современная когнитивная наука не только доказывает, но и развивает эти идеи. И наилучшим образом, как мне представляется, с этим справляется профессор Массачусетского технологического института и Гарвардского университета, когнитивный психолог Стивен Пинкер.
В своей замечательной работе «Субстанция мышления» С. Пинкер демонстрирует, что все абстрактные понятия, которыми мы оперируем, укоренены в базовых физических взаимодействиях с миром. Наш концептуальный аппарат даже на самом абстрактном уровне оказывается неразрывно связан с телесным опытом[69].
Проще говоря, мы буквально используем моторные области коры (зоны, ответственные за движение тела), чтобы понять (и таким образом создать для себя) абстрактные термины. Когда же мы, например, высказываем моральные суждения, то у нас активизируются зоны мозга, которые отвечают за бессознательные реакции отвращения перед грязью, нечистотами, разложением.
Это трудно осознать, но подумайте об этом: когда мы рассуждаем о том, что нечто «входит» в определённую категорию или «выпадает» из неё, мы используем пространственную метафору контейнера, будто «категория» – это какой-то физический сосуд, в который можно что-то поместить или извлечь из него.
Когда же мы говорим о «развитии», то представляем это как движение вверх, а когда говорим о «регрессе», то о движении вниз. Почему так? Просто потому, что понятие «развития» ассоциируется у нас с ростом растений, а «регресс» – с их умиранием. То есть абстрактная концепция использует наши эволюционные настройки – то, как мы биологически запрограммированы воспринимать окружающий мир.
Или возьмём наше понимание «причинности». С. Пинкер убедительно показывает, что оно берёт начало в примитивном физическом опыте толкания и тяги: одно событие «толкает» другое, «тянет» за собой определённые последствия. Так что даже такие абстрактные понятия, как «сила закона» или «давление обстоятельств», опираются на телесный опыт физического воздействия.
И это те самые прото-смыслы, «дырки от бублика», на которых мы выстраиваем всю понятийную, концептуальную матрицу своих представлений. Так что, со всеми оговорками, Иммануил Кант зрел в корень – наше мышление действительно структурировано определёнными базовыми схемами, которые предшествуют опыту и определяют способ его организации.
При этом сами эти схемы и то, что является, по существу, продуктом нашего мышления, как показывает Стивен Пинкер, определяется не неким «объективным миром», а эволюционными настройками нашего мозга. Законы природы, математические истины, логические правила – всё то, что мы считаем объективно существующим, – лишь продукты нашего мозга, натренированного с помощью языка.