Я бываю то лисой, то львом.

Весь секрет управления в том, чтобы знать, когда следует быть тем или другим.

Эссенциализм, как мы могли убедиться, – это некий, предустановленный в нашей психике механизм, позволяющий нашему мозгу вносить в вещи (да и вообще во что угодно) определённые смысловые сущности. Но каков эволюционный смысл этого механизма?

Полагаю, что тут всё достаточно просто… Наш мозг создавался эволюцией для решения ограниченного круга задач. Явления окружающего мира моделировались мозгом не исходя из их природы – какая ему разница, какова она? – а исходя из собственных состояний.

Нравится мне что-то, приносит оно мне удовольствие, и я к этому стремлюсь. А если нечто вызывает у меня дискомфорт – я бегу от этого. Вот и весь сказ. Какая разница, чем нечто является само по себе и в чём его сущность? Во мне есть биологические настройки, нейромедиаторы и т. д. – они мне подскажут.

Однако с появлением больших социальных групп (племён, общин) и языка таких задач стало на порядки больше. Теперь я не могу ориентироваться только на внутренние ощущения, мне необходимо учитывать множество факторов, которые даже нельзя увидеть.

Представим себе древнюю общину: у каждой семьи, входящей в группу, свои «территории» – своё укрытие («дом»), свои родственные связи, своё пропитание, которое она получает при общем дележе добычи. Знание обо всех этих на самом деле вовсе не очевидных нюансах могут стоить мне жизни.

В какой «дом» мне можно беспрепятственно заходить, а в какой нет? В каких случаях мне необходимо учитывать «семейные» связи, а где индивидуальный норов конкретного соплеменника? С кем надо делиться едой, а у кого можно и позаимствовать, причём без угрозы для здоровья?

Эти нюансы требуют сложноподчинённой структуры обобщений. Каждое физическое явление просто за счёт накладывания незримой социальной матрицы оказалось включено во множество разных систем отношений и стало значить для нас разное в зависимости от контекста.

Таким образом, психический эссенциализм – механизм внесения сущности сначала в предметы и живых существ (период шаманизма), а затем и в абстрактные, физически не наблюдаемые «феномены» (мифологический период) – позволил нам систематизировать весь обрушившийся на нас шквал эмпирических фактов.

Грубо говоря, с помощью «сущностей» мы научились проводить, выражаясь математическим языком, аппроксимацию[56], то есть соединять множество различных явлений в сущностные группы, ориентируясь на их функциональное свойство.

Представьте, как с помощью «сущностей» можно упростить сложное: допустим, вы видите нечто и определяете, что перед вами «еда», потом – вам нужно понять, это еда вашей семьи или нет, наконец, это ваша еда или не ваша, – и всё, можно переходить к делу.

Мы научились вглядываться в суть дела. Но вовсе не потому, что мы вдруг сильно заинтересовались теорией познания, а потому, что у вещей появилось куда больше «функциональностей» – аспектов нашей жизни, которые нам приходится учитывать.

Еда не скажет нам, можно её есть или нельзя. Однако если правильно рассчитать социальную диспозицию, то мы получим верный ответ. Раньше организму достаточно было оценить съедобность и ситуативную безопасность. Но сейчас этого уже недостаточно.

Таким образом, наша способность привносить некие сущности в вещи, с которыми мы имеем дело, позволила нам навести хоть какой-то порядок в разрастающемся мире наших социальных взаимодействий.

И когда я говорю «мы», я имею в виду не только историческое человечество, но конкретного ребёнка, пытающегося освоиться в этом новом, открывшимся для него понятийном мире. На этом пути он проходит, по существу, все те же фазы – от звука к сложным смыслам.

Текучий, предиктивно прогнозируемый, физиологически ощущаемый ребёнком мир словно бы завернулся ураганным вихрем вокруг слова «я», впервые присвоенного ребёнком самому себе.

В негативизме кризиса трёх лет ребёнок впервые внёс сущность не во что-то вне его, а в самого себя. И сам, не заметив того, оказался в новом для себя мире понятий, но уже с его специфической текучестью.

– Мам, дай шоколадку! – просит ребёнок.

– Нет, ты перебьёшь себе аппетит! – объясняет ему мама, хотя он, конечно, не понимает, о чём речь.

– Нет! Мам, дай шоколадку! – настаивает он, а мама отнекивается. – Ты меня не любишь!

Для мамы эти слова звучат как гром среди ясного неба. И она начинает ему гневно, слегка обескуражено объяснять: мол, нет, она его как раз любит, а поэтому и не даёт ему шоколадку, иначе у него будут болеть зубы и живот.

Вот такая встреча со словом «любовь». Прежде оно было сигналом сигнала: дали вкусное – значит «любят», или «любят» – значит дадут вкусное. А тут вдруг такое…

Ребёнок и близко не понимает всех этих маминых аргументов. Ведь за всеми её словами стоят совершенно другие сущности: сладкое приводит к кариесу, сбой в режиме питания – к плохому настроению, последующим перекусам и гастриту.

А что ребёнок может вообще про это знать и понимать? У него никаких таких «сущностей» за шоколадкой не стоит и стоять пока не может. Чтобы подняться на такой уровень абстракции – понимания этих концептуальных схем, – ему предстоит ещё чрезвычайно долгий и непростой путь.

Пока всякое событие для ребёнка – это социальное событие: любит или не любит, друг или не друг, похвалят или поругают, и именно такое – наивное – сознание осваивает сейчас мир социальных правил.

Сам он всё равно ничего не может сделать – ни с аппетитом, ни с режимом своего питания, ни тем более с кариесом или гастритом. Он может только попросить у мамы конфетку, отказаться от каши или трястись перед кабинетом стоматолога, уговаривая маму не отправлять его туда.

Ребёнок весь и целиком погружён в «управление» социальным миром: он начинает целенаправленно капризничать, выжимая из себя слёзы, обижаться, намеренно округлять глаза, когда видит что-то, что ему нравится, чтобы это получить.

Всё это можно было бы назвать манипуляциями, но это не они, это просто управление миром с помощью социальных сигналов, предназначенных взрослым. Сами они – другие люди – пока для него не личности со своим внутренним миром, а лишь функциональные устройства для достижения его целей.

Пока в его мире есть лишь «я», с одной стороны, и всё прочее – с другой. Это «прочее» или содействует его «я», доставляет ребёнку удовольствие, делает что-то приятное, или, напротив, обижает, сердит, расстраивает. Через это им и определяются «сущности» вещей – «ты плохая!» или «хочу эту!».

Это ещё вовсе не те понятия, которыми пользуются взрослые. Для взрослых понятия существуют сами по себе, в общем для всех мире. Так мы можем считать что-то хорошим, хотя оно и неприятно, – например, лекарство, потому что оно лечит болезнь и избавляет от страдания.

Для ребёнка же каждое его понятие – это ещё не элементы системы взаимосвязанных сущностей, а лишь усложнённое предиктивное кодирование, предположение, которые он делает о ценности некого события для самого себя, но не на основе сигналов, как раньше, а уже на основе «сигналов сигналов», этих своих, можно сказать, пред-понятий.

Мы не можем представить, как думает ребёнок, у него совершенно иное сознание. Он знает, например, что есть определённые правила социального поведения, но он не понимает их роли и внутреннего смысла.

Детские игры в этом отношении весьма показательны: применяя на себя роль «мамы», играя со своей куклой, девочка лишь воспроизводит набор стандартных, много раз уже проговорённых для неё маминых действий – одеть, поиграть, покормить, попоить, уложить спать.

Что ещё ему делать со своим «ребёнком», девочка просто не знает, поскольку соответствующих сущностей в её сознании нет. Точно так же дети играют во «врача» или в «водителя» – набор видимых действий, но в соответствии с сущностью «врача» или «водителя», как она ощущается ребёнком.

Он автоматически говорит «спасибо», потому что его так научили, а не потому что он испытывает благодарность. Чтобы кого-то искренне поблагодарить, мы должны войти в положение этого человека: понять, что он потратил силы, чтобы что-то сделать для нас, хотя мог и не тратить.

Но для этого нужно понимать этого человека, его обстоятельства, мотивы, располагаемые ресурсы, наши с ним отношения, общий контекст ситуации. Для ребёнка всей этой реальности «внутренних миров» других людей ещё не существует, даже если он проходит знаменитый тест Саймона Барона-Коэна на аутизм[57].

То есть да, ребёнок уже понимает: если он перепрятал куклу, другой человек, который этого не видел, скорее всего, не знает, где она находится. Ребёнок с аутизмом эту задачу, как известно, решить не может – для него если он куда-то положил куклу, то там она и лежит, а кто что думает, он не в курсе.

Однако сам по себе этот тест выявляет лишь грубую психическую патологию. В целом даже шимпанзе могут что-то друг от друга спрятать или перепрятать, когда другие не видят[58]. Но в отличии от шимпанзе, ребёнок уже присоединился к миру общего для людей «галлюциноза» – миру понятий-сущностей.

У взрослых за понятиями стоят связанные друг с другом внутренние смыслы. Для ребёнка – пока лишь набор случайных ассоциаций. Лев Семёнович Выготский спрашивает ребёнка: «Что такое богадельня?» – и ребёнок начала XX века отвечает: «Это там, где Бога делают»[59].

Так что слова для ребёнка – это способ обозначения «сущностей», но пока ещё не те внутренние связи, которые между ними предполагаются взрослыми. Весь мир ребёнка ещё полностью зациклен на нём самом и в этом смысле лишь тем отличается от рыбы, двигающейся к коралловому рифу, что она ориентируется на физические сигналы, а он – в социальном пространстве – на «сигналы сигналов».

ВЕЧНЫЕ МАУГЛИ

Если бы с младенчества нас лишили человеческого общества и не научили языку, то мы бы с вами и не знали, что у нас есть личность. Другие люди, полагаю, тоже вряд ли относились бы к нам как к личности. Скорее, как к какому-то странному недочеловеку, даже животному.

Но это странно. Если наша личность – это что-то настолько фундаментальное, как мы обычно о ней думаем, то как её может в нас не быть, даже если нас воспитывала волчья стая? Если так, то получается, что наша личность – это вообще не мы, а просто личина, которая формируется в наших отношениях с другими людьми.

Кому-то, возможно, эта логика покажется странной. Но поверьте, так всё и есть: личность, которой мы привыкли так гордится, представляет собой лишь достаточно сложный поведенческий конструкт, состоящий из компонентов двух типов:

• из набора привычных для нас форм поведения в различных социальных ситуациях – то есть как мы действуем и ощущаем себя в отношениях с теми или иными людьми;

• а также из набора представлений, которыми мы объясняем себе своё поведение в разных социальных ситуациях, – где-то мы себя считаем заслуживающими уважения, а где-то стесняемся и считаем, что мы окружающим неровня.

Понятно, что соответствующие модели поведения и самоидентификации мы придумали не сами по себе, а такими уж они у нас сформировались в процессе нашего воспитания. Всю эту совокупность мыслей и поведенческих реакций, в целом достаточно разношёрстную и противоречивую, мы почему-то считаем «единством» своей личности.

Однако каждый хорошо знает, что в отношениях – со своими вторыми половинами, коллегами, родителями, детьми, начальниками, полицейскими, психотерапевтами, друзьями детства, шпаной в подворотне и ещё в тысячи других разных социальных ситуаций – мы и ведём себя по-разному, и думаем о себе разные вещи.

И всему этому репертуару своих социальных ролей мы выучились. Процесс формирования личности – это, по сути, процесс социокультурной дрессировки. Мы научились идентифицировать разные социальные ситуации, узнали, какое наше поведение в них наиболее для нас выгодно, и обзавелись соответствующими автоматизмами – своими «ликами» или «личинами».

Конечно, личность каждого из нас индивидуальна. Но и рисунок линий на вашей ладони уникален, и прожилки на листьях одного и того же дерева – нигде больше не повторятся. Достаточно ли это для того, чтобы признать в них наличие самостоятельной, уникальной «личности»? Что-то я сомневаюсь.

Проще говоря, наша психическая и психологическая индивидуальность обусловлена генами и конкретными условиями нашего воспитания. Однако сама по себе формула личности, напротив, вполне универсальна – это множество разного рода социальных ролей.

Сын или дочь, отец или мать, покупатель в магазине и пассажир в маршрутном такси – всё это социальные роли, которые каждый из нас разыгрывает, так сказать, в меру своего таланта и внутренней потребности.

Впрочем, главное здесь не в том, каково конкретное исполнение нами той или иной роли, а сам тот факт, что мы умеем идентифицировать специфику разных социальных ситуаций и вести себя в них определённым, свойственным нам образом.

Можно быть «плохим отцом», «хорошей дочерью», «классным специалистом» или «привередливым клиентом», – но всё это уже детали. Важно, что все наши отношения с людьми разворачиваются как своего рода сценарии. Знаменитый психотерапевт Эрик Берн даже сделал себе карьеру на том, что расписал наиболее типичные из них[60].

То есть процесс формирования личности выглядит достаточно простым: нас воспитывают, а мы воспитываемся. Ну и в результате получается «личность», которой остаётся лишь разнообразить репертуар своих ролей. Однако всё не так просто…

Поскольку формирование нашей личности происходит в постоянном взаимодействии с другими людьми, мы начинаем как бы множиться в зависимости от того, как воспринимаем себя в отношениях с каждым конкретным – другим – человеком.

При этом постепенно усложняется и формат этих отношений с другими людьми: где-то мы ведём себя определённым образом, даже не задумываясь об этом (нам, например, нет нужды всякий раз вспоминать, что наша мама – это наша мама), а где-то нам приходится делать социальный финт ушами.

Ну какой это может быть «социальный финт»?

Допустим, ваша мама – учитель в вашей же школе. Вы понимаете, что ваша мама вам – мама, но в школе она ещё и «учитель», а потому и взаимодействовать с ней надо на глазах у других соответствующе. Допустим, дома вы называете её – «мама», а в школе, когда одноклассники это видят, обращаетесь к ней по имени и отчеству.

В результате у нас формируется два типа ролей:

• то, как мы себя ведём, не задумываясь об этом;

• то, как мы себя ведём, когда понимаем, что надо вести себя именно каким-то определённым образом.

Для простоты первый тип ролей я называю «я-отождествлёнными», а второй – «я-неотождествлёнными». И чем старше мы становимся, тем эта наша «игра» по разным правилам в зависимости об обстановки становится всё более отчётливой и изощрённой.

То есть наше поведение в социальном окружении становится всё более и более продуманным, преднамеренным и в каком-то смысле искусственным. Как писал незабвенный наш Уильям Шекспир:

Весь мир – театр.

В нём женщины, мужчины – все актёры.

У них есть выходы, уходы,

И каждый не одну играет роль.

Но что такое эта внутренняя роль, с которой мы себя идентифицируем в конкретных обстоятельствах?

Вот, например, вы поступили в институт – до этого вы были школьником, абитуриентом, а теперь стали студентом. Но пока вы только поименовались соответствующей ролью, а на деле ещё не умеете её играть.

Всё выглядит так, словно бы вы актёр, работающий в театре, который получил роль в постановке, которую он не видел, не слышал и не знает ничего о своём персонаже, но уже может сказать: я буду играть того-то в таком-то спектакле.

Дальше вам предстоит учить текст, вникать в драматургию сюжета, получить установки от режиссёра, репетировать с другими актёрами, а ещё вам придумают грим, сошьют костюм и т. п. И только после этого вы будете исполнять свою роль всякий раз, когда ваш театр будет давать данный спектакль, – выходить на сцену и играть.

Так и со студенчеством – шаг за шагом вы пытаетесь понять, что это такое, как ведут себя студенты, как общаться с преподавателями и как вообще устроено университетское обучение. Множество вводных и репетиций, а как результат вы после первой-второй сессии начинаете ощущать себя студентом.

Впрочем, вы будете чувствовать себя соответствующим образом лишь тогда, когда это актуально. Если же на повестке дня будет какая-то другая пьеса, вы играете в ней уже другую роль – молодого человека или девушки, мужа или жены, сына, отца, дочери, матери, сотрудника, начальника и т. д. Бесконечный репертуарный театр.

Но какая роль именно ваша – ваша личная? Или у нас есть лишь актёр, который играет всякий раз в той или иной пьесе, не имеющий на самом деле никакого собственного лица? А если он его и изобретёт для каких-нибудь «творческих вечеров», то это будет просто ещё одна – уже такая – его роль.

В детстве, особенно в возрасте 7–12 лет, мы ещё ни с одной своей ролью не справлялись идеально. Нам их нужно было выучить и натренировать: как ведут себя «мальчики», а как должны вести себя «девочки», что такое «стыдно» и как реагировать на «несправедливость».

Ребёнок осваивает бесчисленное количество различных социальных правил, специфических кодов и даже целых кодексов поведения. Из них он создаёт что-то вроде системы внутренних правил – своё «мировоззрение». Но на деле всё это – лишь реплики из множества социальных спектаклей, в которых он задействован.

Поэтому сколько бы ни говорили подросткам их медиакумиры: мол, поймите, кто вы, услышьте свои действительные желания, будьте собой, следуйте своей мечте и т. д. и т. п., – всё это не более чем мотивационные речёвки, за которыми на самом деле ничего не стоит.

В социальном мире у нас просто не может быть своего подлинного «я», потому что это «я» – всегда есть результат отношений с кем-то в каком-то социальном контексте. Это всегда роль, даже если мы не можем себя от неё отделить. А мы и не можем, потому что никаких-таких особенных «я» на деле не существует.