Начало мудрости – называть вещи своими именами.

До осознания нами своего «личностного я» – то есть до того, как мы впервые воспользоваться словом «я» по назначению, – наш мир был, по сути, миром фактических раздражителей, разнообразных сигналов.

Но слово «я» перевернуло всё с ног на голову. Мы вдруг ощутили опору в себе, а затем консолидировали вокруг этого странного звука все свои желания, переживания, стремления, чувства.

Мы выпали из текучего пространства разнообразных собственных состояний – боли и напряжений, тепла и умиротворения, – чтобы оказаться в совершенно новом для нас мире гипотетических сущностей, стоящих за словами. Но обо всём по порядку…

Помните наш разговор о британском исследователе Аниле Сете? Той связи, которую он установил между модным сейчас феноменом «предиктивного кодирования» и «контролируемыми галлюцинациями»? Так вот, научное лидерство здесь, как это часто бывает в нейронауках, не за зарубежными научными центрами, а за павловской школой.

Именно о механизмах предиктивного кодирования говорит знаменитая теория функциональных систем Петра Кузьмича Анохина, в частности её наиважнейший компонент – акцептор результата действия[49]. Так что всё это было сформулировано и экспериментально доказано в нашей стране, а затем лишь переоткрыто и переназвано в современных нейронауках.

Самому же Ивану Петровичу Павлову мы должны быть благодарны, кроме всего прочего, за удивительный термин «сигнал сигналов» – понятие, в котором выражается суть невероятно изящной научной теории, объясняющей, как из звуков рождаются понятия.

Итак, всякий раз, когда мы слышим звук или что-то видим, наш мозг не просто фиксирует это, он это предсказывает. Технически он использует байесовские вычисления, а на уровне мозга – это бесчисленные цепочки ассоциативных связей. Причём порой настолько хитроумных, что мы даже не подозреваем, как именно наш мозг пришёл к соответствующему выводу.

Представим: малыш слышит звук – мама, уставшая от забот, убаюкивает его, напевая бессвязный набор слогов. Или другая ситуация: она что-то ему объясняет в тщетных попытках передать смысл своих «слов».

Для младенца в люльке это, по сути, одно и то же – что набор звуков, что слова человеческого языка. Только этот звук – где-то успокаивающий, а где-то вызывающий тревогу и напряжение.

Однако со временем звуки слов начинаются сопрягаться с какими-то ситуациями. И мы начинаем повторять эти слова-звуки за своими родителями, как эхо. Но затем вдруг понимаем, что этими звуками можно воспользоваться. Такой звук позволяет нам каким-то образом воздействовать на реальность – что-то попросить или как-то привлечь к себе внимание.

Наконец, мы вдруг понимаем, что все эти слова – это не просто магические заклинания, а некие самостоятельные «штуки». Не приложи их к делу – никакого эффекта не последует. Они, может быть, и прикольно звучат, но сами по себе магии не творят (если только это не какое-то «плохое слово», подчерпнутое нами у коллег по детскому саду).

По существу, это грандиозный переворот в самом нашем понимании мира: из всей совокупности сигналов внешней среды ребёнок начинает выделять слова – то есть «штуки», которым присваиваются определённые значения, которые несут какой-то внутренний «смысл».

Простые, непосредственные сигналы – например, звонок телефона или запах свежей выпечки – это сигналы непосредственные. Их наш мозг сразу же переводит в действие: мы обращаемся к источнику сигнала и что-то в связи с этим делаем. Но есть и другой, более интересный уровень сигнализации – те самые павловские «сигналы сигналов».

Представьте, что вас зовут ужинать. Вы слышите голос и сразу представляете, что на столе вас ждёт что-то вкусное. Но вот в чём загвоздка: сам голос не имеет ни вкуса, ни запаха, и, казалось бы, он не может вызывать слюноотделения. Однако, поскольку ваш мозг уже натренировался ассоциировать этот звук с предстоящими приёмом пищи, оставаясь лишь звуком, загадочным образом наполняет нашу ротовую полость слюной.

Это и есть «сигнал сигнала» – не прямое воздействие на нас того или иного раздражителя, а осознаваемый нами смысл, скрытый для нас в том или ином слове.

Или может быть, более понятный пример. Если на ваших глазах кто-то начнёт резать и выжимать лимон, вы тут же ощутите, что ваш рот наполняется слюной – внешний фактор действует, и ваши слюнные железы реагируют, предиктивно кодируя кислоту. Однако прямо сейчас, когда вы читаете эту книгу, ваш рот так же дополнительно увлажнился.

За счёт чего это произошло? Вы не видели лимона, этот сигнал не действовал на вас непосредственно. Однако слово «лимон» является сигналом, сигнализирующим о фактическом лимоне, то есть это «сигнал сигнала». Нечто подобное происходит и с любыми другими словами: они побуждают в вас соответствующие предиктивные образы, на которые вы реагируете, хотя непосредственные сигналы на вас не воздействуют.

Но откуда в звуках, которые воспринимаются нами как слова, возникает их «смысл»? Иван Петрович Павлов подробно разбирал эту механику во время своих знаменитых «Клинических павловских сред»[50] – научных семинаров, проводившихся в стенах Клиники неврозов[51], в которой мне, к слову, много лет спустя посчастливилось работать психотерапевтом.

Иван Петрович исходил из того, что наш мозг способен на нечто большее, чем просто реагировать на звуки или свет, мы – мастера ассоциаций. Благодаря связыванию различных состояний и собственных реакций в единые комплексы мы создаём целые миры из сигналов, которые и воспринимаются нами затем как какие-то образы, мысли, переживания.

Например, слово «дом» вызывает в нашей памяти не просто вид конкретного здания, а ещё тепло, уют, воспоминания. Слово «опасно», увиденное нами на стене, может заставить нас почувствовать тревогу, даже если никакой угрозы рядом с собой мы не наблюдаем. «Сигналы сигналов» (слова) сигнализируют нам о сигналах, которые в данный момент на нас не воздействуют.

Давайте задумаемся: а что вообще значит для нас слово – сигнал сигналов – «дом»? Как мы уже увидели, это не только ассоциация, но ещё и дополнительный, переносный смысл. Человек печально говорит нам: «Давно я уже не был дома…» Вряд ли его печалит, что он не видел конкретные стены, – он говорит о чувстве внутреннего спокойствия, по которому он соскучился, или о своих близких, по которым соскучился. Но разве это «дом»?

В словаре Владимира Ивановича Даля слово «дом» определяется как строение для житья, жилое строение, хоромы, а в деревне – изба с всеми ухожами и хозяйством. То есть словарь не описывает, как дом выглядит, что он представляет собой с архитектурной, например, точки зрения, но сразу говорит о том, что это значит, что «дом» делает, какую функцию он выполняет.

Всё остальное должно быть нам по каким-то причинам – интуитивно – понятно. Но откуда берётся эта интуиция? Очевидно же, что дай мы такое определение компьютеру, он не справится с задачей дифференцировки «дома» и «недома». А как мы узнаём об этом? Как мы обучаемся видеть эту границу «вещей»?

Представим себе, что у нас есть некие «хоромы», но в них не живут – теперь это музей-квартира известного человека, того же, допустим, Ивана Петровича. И что, это «дом»? Или другой пример: бизнес-центр в сто этажей – это «дом» или нет? Вы скажете: «Нет, это здание». Ну а если там несколько этажей выделено под апартаменты?

Или почему, например, «хозяйство» в деревне – это часть «дома»? То есть коровник – это тоже «дом»? Или не «дом»? Крыша есть, стены есть, двери есть… Или корабль: двери есть, окна есть, стены есть – это «дом»? В нём можно жить. А землянка, шалаш, туристическая палатка – их можно назвать «домом»?

То есть при кажущейся интуитивной понятности слова «дом» – объяснить его весьма затруднительно. И это простое слово – попробуйте так же определить «справедливость», «ответственность», «презрение». Однако же наш мозг, используя подобные «сигналы сигналов», с лёгкостью с этим справляется «на интуитивном уровне». Он в чём-то обнаруживает, прошу прощения за неологизм, «домность», а в чём-то – нет.

Конечно, многие уже догадались, к чему я веду: мы подобрались к феномену, который Платон назвал «эйдосами» (или «сущностями»)[52]. С другой стороны, мы говорим о специфическом психологическом механизме – эссенциализме (от слова «эссенция», что опять-таки означает «сущность»), который широко изучается нейронауками.

Эссенциализм – завораживающая способность человеческой психики вносить сущность в вещи. Вот точно так же, как мы можем внести сущность дома («домность») в совершенно внешне не похожие на дома предметы, мы вносим вполне определённую «сущность» в какие-то, прямо скажем, несусветные вещи. Например, чёрная кошка, перебегающая дорогу, несёт в себе «сущность» несчастья, неудачи. Как так?

Впрочем, для Платона его эйдосы – сущности вещей – это не что-то, сделанное нашим мозгом. Платон предполагает, что всё, с чем мы с вами имеем дело в реальном мире, – это только блёклые тени подлинной реальности, которая изначально состоит из тех самых эйдосов, бесплотных сущностей, идеальной квинтэссенции того, с чем мы сталкиваемся в своём земном существовании.

То есть для Платона эйдосы были не абстрактными идеями и не сущностями, которые мы лишь предполагаем (предиктивно кодируем) в вещах, а именно изначальной и фундаментальной реальностью. Вещи же этого мира, согласно Платону, – это лишь несовершенные отражения их идеальных сущностей.

Каждое конкретное дерево, дом или человек – это всего лишь тени истинных эйдосов «деревности», «домности» или «человечности». Сами же эйдосы, как красиво пишет в диалоге «Федр» Платон, находятся в «занебесье»[53]. Если бы он пользовался буддийской терминологией, то мог бы сказать, что всё действительное, весь мир, в котором мы фактически квартируем, – это лишь множественные проявления Майи, скрывающей под своими покровами подлинную реальность[54].

Но оставим в стороне художественные красоты и религиозно-философские, по существу, рассуждения «божественного Платона». Рассмотрим эту концепцию применительно к мозгу и механизмам его работы.

Понятно, что подлинная реальность нам недоступна и всё, что у нас есть, – это лишь ментальные модели этой реальности, созданные нашим мозгом. Причём эти модели – даже не проекция действительной реальности, а способ, которым наш мозг научился – в процессе эволюции и индивидуального развития – с ней взаимодействовать, решая таким образом задачи своего выживания.

И одним из способов этого взаимодействия стали «сигналы сигналов» – слова, которыми мы научились обозначать конкретные вещи. Затем мы поняли, что есть не только конкретные вещи, но и определённые понятия: не наш конкретный «дом», а дома разных людей, или животных, или даже наших игрушек.

Сначала «медведем» для ребёнка является только его конкретный игрушечный «медведь». Но скоро он узнаёт, что есть и другие игрушечные «медведи», затем что есть «медведи» как герои сказок, книжек и мультипликационных фильмов, а есть, наконец, ещё и большой зверь, совсем не похожий на всё вышеперечисленное, который живёт в зоопарке.

Когда мы с вами говорим о «медведе», в нас возникает некий обобщённый образ «медведя» – «медвежность». Эта сложно верифицируемая сущность и есть тот самый платоновский эйдос, который лежит в основе нашего понятийного мышления, что наглядно продемонстрировали психологические эксперименты.

В исследованиях заслуженного профессора психологии и лингвистики, директора Лаборатории понятийного развития Мичиганского университета Сьюзан Гельман выяснилось, что дети буквально испытывают потребность приписывать объектам скрытые, неизменные сущности, которые в их представлении и делают их тем, чем они им кажутся.

Так может быть, мы и не вносим в вещи никакие сущности? Что если, как и говорил Платон, мы буквально усматриваем их в вещах внутренним зрением своей души?

Отрицать этого, конечно, нельзя (просто потому, что существование «занебесья» невозможно проверить). Но понятно, что именно на этом механизме построена способность человека превращать «сигналы сигналов» в полноценные понятия и даже сложные научные концепты.

Если эйдосам, например, «лошадности» и «чашности» ещё как-то можно приписать некое более фундаментальное основание, то как быть, например, с понятием «искусственный интеллект»? Да, это уже вопрос. Вряд ли искусственный интеллект является промыслом «занебесья».

Однако, даже несмотря на то что все мы имеем лишь весьма ограниченные представления о том, что такое искусственный интеллект и как он на самом деле работает, – это не мешает нам, не задумываясь, буквально на автомате, предписывать ему какую-то специфическую «сущность».

Проще говоря, эссенциализм – это глубоко укоренённый в нашей когнитивной структуре механизм, который играет принципиальную роль в том, как мы воспринимаем окружающий нас мир.

И хотя мы не осознаём, что наш мозг постоянно придумывает и вносит в объекты и в других людей такого рода – виртуальные – сущности, мы, обретая своё «я», начинаем их мыслить и жить ими.

ВИДЕТЬ СУЩНОСТИ

Когда Платон рассказывал о своих знаменитых эйдосах, он, конечно, даже не догадывался, насколько значимыми будут его идеи для современной когнитивной психологии.

Представьте себе такой эксперимент. Дошкольникам показывают изображение странного существа с далёкого острова. Это существо имеет уникальные внутренние характеристики, которые дети не могут видеть, но о них им рассказывают – что это существо любит, чем питается и т. д.

Затем этим же детям показывают другое существо: внешне оно существенно отличается от первого, но внутренние характеристики, объясняют детям, у него такие же – от любит то же самое, что и первое, питается тем же самым и т. д.

Как вы думаете, что решат дети – оба существа принадлежат к одной и той же категории или к разным?

Сьюзан Гельман, о которой я рассказывал, провела этот эксперимент и выяснила, что даже в раннем возрасте дети большее значение придают тому, как существо себя ведёт, нежели его внешнему виду.

То есть «сущность», которую мы вносим в вещи, определяет не столько сам предмет, сколько его проявления, существенные для нас. И именно эти проявления, а не какие-то «внешние признаки» вещей, мы считаем принципиально значимыми – самой сутью соответствующих «сигналов сигналов».

В другом эксперименте Сьюзан Гельман предложила детям посмотреть, как меняется внешность животных. Например, игрушку собаки перекрашивали, прикрепляли к ней крылья и т. д. Даже маленькие дети считали, что перед ними то же существо, что и до изменений.

Наконец, С. Гельман с коллегами показывала детям фильм о том, как производят вещи и как растут растения. Большинство детей пришло к выводу, что сущность живых существ определяется их внутренней природой и происхождением, а вот сущность сделанных вещей зависит от их функций и предназначения[55].

Все эти эксперименты, хотя они и не без греха, с точки зрения методологии исследования достаточно наглядно при этом демонстрируют нам, что даже в раннем возрасте дети обладают способностью видеть за видимыми признаками объектов их сущности. Точнее, не видеть, а создавать.

Проблема только в том, что на достигнутом – этих детских шалостях – мы не останавливаемся. Скажите, чтобы вы предпочли: вещь, которая помечена модным брендом – Louis Vuitton, Gucci, Hermès – или точно такую же, но без бренда?

Дело даже не в том, как этот предмет гардероба будет восприниматься на вас другими людьми. Дело в том, как вы сами будете её ощущать…

Или другой пример: допустим, у вас есть ценная картина известного художника – Пабло Пикассо или Казимира Малевича, буквально шедевр. Но вдруг вы узнаёте, что у вас не подлинник, а искусно выполненная копия.

Картина физически не изменилась, но уверены ли вы, что вы будете относиться к ней так же, даже если не собирались и не собираетесь её продавать?

Наконец, семейные реликвии или фамильные драгоценности: вот это колечко вам досталось от прабабушки, эта икона – от прапрадеда по отцовской линии. Будут ли обладать той же ценностью для вас такое же кольцо, но с лучшим камнем, или не эта икона, а такая же, в золотом окладе, но не ваших бабушек и дедушек?

Казалось бы, ничего не меняется или меняется, но даже в лучшую сторону. Однако же ощущение сущности этих вещей, их внутренних эйдосов, будет другим, и их субъективная ценность для нас тоже будет теперь отличаться.

Так что же изменилось в реальности? Имеет ли это вообще какое-то отношение к ней? Если вы не узнаете о подмене, то даже не заметите, что что-то не так. То есть всё дело в том, что вы думаете о вещах, а не в них самих.

Так что да, эссенциалистское мышление является фундаментальной особенностью нашего моделирования мира. Но есть ли какие-то действительные «сущности» за всем, в чём мы эти сущности видим? Нам кажется, что мы видим… Но это нам только так кажется.