Все симптомы кризиса вращаются вокруг оси «я» и окружающих его людей.

До трёх лет, когда у ребёнка происходит это пропитывание своего внутреннего пространства языком, присваивание себе языка как чего-то собственного (психологи говорят «интериоризация внешней речи во внутреннюю»), он ещё сам как бы растворён в мире – не ощущает этой границы.

У нашего же «я» всегда есть граница, некий зазор между «мной» и «не мной».

Но когда вы младенец, то о какой границе может идти речь? Да, мы – взрослые – её видим: вот младенец, а вот – то, что его окружает. Но для младенца это не так, потому что он пока сам внутренне не противопоставлен миру, не встал как бы напротив него, перед ним.

«Физиологическое я» вроде бы имеет границы, но это только так кажется – нам, взрослым, и «онтологическое я» тоже безгранично. Да, уже нашими – взрослыми – мозгами мы эту границу видим совершенно отчётливо, но не когда мы были детьми.

Малыш живёт в парадигме «Вижу цель – не вижу препятствий!». И мы бегаем за ним, как только он встаёт на ноги, как угорелые – только бы он не снёс что-то, не упал где-то, не забрался куда-то, откуда сиганёт головой вниз. Постоянно надо следить, чтобы он не тянул себе в рот что ни попадя, не засунул себе чего-нибудь в нос, не уронил что-то, на себя не вылил…

Нет у ребёнка этой «границы»: всё, что он видит, чувствует, воспринимает, – всё это в каком-то смысле уже он сам, его «онтологическое я».

Но в какой-то момент эта граница появляется… В какой же? Откуда? Как?! И вот мы подошли к самому главному – явлению нашего Self, обнаружению нами нашего личного «я». И это его явление будет происходить, что вполне логично, на главном для нас пространстве – пространстве социального.

Не зря мы столько с вами сейчас говорили о словах… Потому что «я» – это тоже слово. Ясное и понятное, очень простое – в одну букву, – единственное в своём роде. Есть ещё, конечно, вспомогательные однобуквенные слова – предлоги, союзы, частицы и междометия, – но все они, так сказать, ни о чём.

Впрочем, краткость – не единственная уникальная особенность, свойственная слову «я». Удивительно в этом слове его значение, и вовсе не потому, что мы никак не можем найти его денотат (обозначаемый этим словом предмет), а потому, что он инвариантен.

Задумайтесь: и вы, и автор этих строк, и все известные вам люди пользуетесь этим словом – словом «я» – для обозначения самих себя. Более того, и вы, и все другие люди идентифицируют себя с этим словом, считают его в каком-то смысле самим собой.

Разве это не странно? Казалось бы, нет ничего более уникального, чем это наше «я» – так свою уникальность именует каждый конкретный человек. Но как может уникальность определяться абсолютно универсальным словом? Странно.

Ещё куда более странно то, как мы осознали, что мы – это «я». Когда нам говорили «кукла», «машинка», «игрушка», «тарелка» – мы видели перед собой какой-то предмет или происходило какое-то действие – «встаём», «идём», «поём» и т. д.

Но слово «я» никогда не звучало в нашем мире в отношении нас. Да, мама, возможно, говорила: «я тебя люблю», «я устала», «я не буду с тобой разговаривать». Папа говорил: «я пришёл домой», «я тебя сейчас затискаю», «я кому сказал?!».

То есть ребёнок хорошо знает это слово – «я», но оно всегда для него обозначает кого-то другого. Как он может использовать его по отношению к самому себе?

Его называют по имени, ему говорят «ты», «тебе», «с тобой» и т. д., про него говорят – «он», или опять-таки используют конкретное имя – Маша, Андрей, Слава. И он точно так же, как эхо, может произносить своё и чужие имена – Маша, Андрей, Слава, – говорить кому-то – «ты», «тебе», «с тобой» и т. д.

Но ему не говорят: «Ну как сегодня я спалось?»

Это даже звучит как какой-то бред! Но тогда как в таком случае он может сказать «я сегодня хорошо спал»? По логике: «ты сегодня хорошо спал» – таким должен быть его ответ, ведь именно так его и называют – «ты». Некоторые дети, на самом деле, так иногда и говорят.

То есть что происходит? Ребёнка постоянно спрашивают: «Чего ты хочешь?», «Почему ты плачешь?», «Почему ты не ешь?», «Сколько тебе лет?» – и маленький человек вдруг понимает, что у него есть какая-то его собственная жизнь, какие-то его собственные желания, а значит – какое-то «я»?

Нет. Так выглядит, но нет. Всё чуть-чуть сложнее, а главное – драматичнее.

Момент, когда большинство из нас осознало собственное «я», – это возраст в районе трёх лет. Поэтому и самый серьёзный кризис, который переживает ребёнок, так и называется в детской психологии – «кризис трёх лет».

Этот кризис и в самом деле драматический. Как правило, он становится сущим испытанием для родителей: ребёнок постоянно перечит, капризничает, вечно чем-то недоволен, что-то требует, перестаёт слушаться и всё делает словно бы наперекор.

Что это такое?! А это, так сказать, выделение из социальной среды. То, что к этому моменту ребёнок в этой среде как рыба в воде – факт медицинский. Он чувствует настроение взрослых, разыгрывает с ними всяческие пьесы, меняет своё поведение в зависимости от того, с кем он, кто пришёл и т. д.

То есть социальное поведение у него уже на высшем уровне. Но пока он сам этого не понимает. Он полностью зависит от взрослых, хотя и не осознаёт этого, а потому просто мимикрирует, подстраивается, манипулирует и криком кричит, если что-то его и в самом деле беспокоит.

Однако постепенно он овладевает языком, этим внутренним «орудием». В его внутреннем психическом пространстве вдруг начинают вырисовываться какие-то структуры – то, что реагирует в нём самом на его собственную внутреннюю речь.

Происходит тот самый переход из «внешней-речи-для-себя» во внутреннюю – с собой. То есть происходит та самая интериоризация слов, и появляется то, что можно обозначить уже в самом себе как что-то – какое-то своё чувство, ощущение, отношение, желание.

Ребёнок не просто вопит от боли, если ударился. Он вдруг осознаёт, что ему больно. Ребёнок не просто недоволен, что его укладывают в кровать, хотя он этого не хочет. Он осознаёт, что он не хочет в кровать. То же самое и с едой, прогулками, играми…

А как на это реагируют родители? Они его принуждают. Но если раньше он ничего внутри себя не мог противопоставить этому принуждению, то теперь что-то в нём начинает восставать. Это «что-то» было в нём и раньше, но, будучи необозначенным, неназванным, оно не превращалось в элемент системы, на которую он мог бы опираться.

Вы не можете опираться в своём поведении на чувство, вы можете действовать на чувстве – «в сердцах», «в гневе», «потому что смешинка в рот попала». Но вы не можете опираться на своё чувство как на желание – оно текуче, и как только проявляет себя, дальше начинается какое-то другое.

Двухлетка не хочет спать, но его укладывают, и он недоволен. Тут мама посмотрела в глазки, запела песенку, стала гладить – и всё, от прежнего возмущения и следа не осталось, всё внимание переключилось на новую ситуацию, на новое положение вещей: мягкий голос, добрый взгляд, приятные прикосновения.

Для того чтобы опираться на чувство, вы должны его осознавать. Именно это даёт ему определённую устойчивость во времени. Если я чувствую, что я не хочу спать, и заявляю это, моё чувство сопротивления превращается в действительную силу, внутреннюю опору.

Да, давайте, попойте мне песенку, погладьте! Я всё равно ощущаю своё нежелание спать и буду продолжать гнуть свою линию. Вы мне зубы не заговаривайте!

Именно в этом сопротивлении, противопоставлении себя чужой воле и кристаллизуется наше Self, наше внутреннее «я». То есть оно не наше, оно наша защита – заявляя своё «я», мы превращаем чувство в желание, цель, задачу. И если нашему желанию не идут навстречу, мы бунтуем!

Доходит до смешного: желание нащупать и утвердить это своё «я» и его границы, бывает, переходит всякие границы. Буквально «симптомами» кризиса трёх лет детские психологи называют – негативизм, упрямство, строптивость, своеволие и своенравие, протестное поведение, обесценивание требований взрослых, ревность, деспотизм.

Звучит жутковато, но вот вам пример из книги любимой ученицы Льва Семёновича Выготского, детского психолога Лидии Ильиничны Божович – «Личность и её формирование в детском возрасте».

«После трёх лет негативизм часто выливается в тяжкие формы упрямства, – заключает Лидия Ильинична и приводит два показательных примера. – Нам пришлось наблюдать ребёнка (около 4-х лет), который так читал стихотворение: „И не по синим, и не по волнам, и не океана, и не звёзды, и не блещут, и не в небесах“. Другой ребёнок того же возраста захотел рисовать, но, когда взрослые стали одобрять его намерение, расплакался и стал требовать: „Скажите, чтобы я не рисовал!“ – и только после исполнения этого его желания с удовольствием принялся за рисунок»[47].

Вы спросите: а зачем ребёнку такие странности? Но давайте задумаемся: если он будет со всем соглашаться, то это же будет не его решение, а чьё-то. По сути, подчинившись, он как бы теряет способность действовать из себя. И если только он всё переиначит, сделает наоборот, он сможет себя ощутить…

Вот и парадоксальная же вещь! Чтобы ощутить своё «я», нам надо было войти в конфликт с окружающими – начать артачиться, сопротивляться, впадать в негативизм: «Не хочу! Не буду!» и «Баба-яга против!».

И вот тут, в тот самый момент, когда мы более всего чувствуем себя растерянными, неуверенными, уязвимыми, нам и начинают рассказывать о нас: «Какой ты непослушный! Какая плохая девочка! Сколько можно, ты меня бесишь!» и т. д.

Нам и прежде что-то такое, вероятно, говорили, и не раз. Но тогда у нас ещё не было «чувства собственного я»… Вероятно, и смысл этих в сердцах сказанных слов мы не особо понимали. Могли по тону голоса догадаться, что что-то пошло не так, но какое нам до этого было дело, если между нами и ними – «мной» и «всеми ними» – не было никакой границы?

Теперь же мы вдруг вынули из глубин себя наше «я» – а на деле просто обозначились, назвались, – все эти слова и обращения к нам перестали проходить, как это говорится, мимо ушей. Нет, они стали спотыкаться о нас!

«Куда лезешь?! Я что тебе сказала?! Сейчас дам по одному месту! Прекрати немедленно, я тебе сказала! Сколько можно?! Боже, почему мне такое несчастье досталось?!»

И да, нашим родителям досталось. Они были уставшие, в делах, со своими проблемами и горестями, а тут мы со своим опытом самоосознания… То наше первое «я» – не приятная милота, а гнев. В точности по Иоанну Богослову: «Я есмь Альфа и Омега, начало и конец, говорит Господь, Который есть и был и грядёт…» [Откр 1:8].

И ничего удивительно в этом нет, ведь других «я» ребёнок пока просто не знает. Да, он ощущает давление со стороны других людей, взрослых, но он не знает, что у них есть их внутренняя жизнь. В его мире есть только он – титан Прометей, восставший против воли Зевса и олимпийских богов, отстаивающий своё право и самого себя.

Области мозга, которые ответственны за формирование внутреннего мира другого – «теории разума» (theory of mind), как называют эту способность когнитивные психологи, – у него, что называется, ещё не отросли. Более того, они будут вызревать в нашем мозге последними – вплоть до 25 лет.

Пока взрослые люди для него – это просто картинки, как те самые олимпийские боги из книжки, а сверстники – предмет неустанной конкуренции. Да, существа, как и прочие со своими повадками и требованиями, но не «душа», не «личность» и «внутренний мир», как мы их понимаем.

Душу ребёнку легче вложить в какую-то игрушку, считая её своим настоящим другом. «Малыш» Астрид Линдгрен не просто так просит у родителей собаку – ему нужен кто-то такой же, как он. Да, он выдумывает «Карлсона, который живёт на крыше», но родители в него не верят и не понимают. Вот собака – она поймёт!

Вдумайтесь: ребёнок считает, что собака будет понимать его лучше, чем окружающие люди! И не только в сказке, но и в реальной жизни – уверен, и вы чувствовали что-то подобное. Но что в таком случае мы думали о взрослых? Они нас понимали хуже, чем потенциальный пёс или кот?

Конечно, это результат детского эгоцентризма – того периода в нашем развитии, когда у нас обнаружилось наше «я», но весь наш социальный мир был этим исчерпан. Другие люди вроде есть, но, скорее, как тела, в которых ребёнок не может ещё различить их внутреннего бытия.

Сам же ребёнок возвышается среди них – один как перст в своём бесконечном и героическом одиночестве: его не понимают, не любят, не делают то, что он хочет. В общем, самое время вспомнить ветхозаветную традицию и наслать на них какой-нибудь Потоп или Небесный огонь.

ДЕТСКО-РОДИТЕЛЬСКИЙ КОМПЛЕКС

Судя по тому, чем сейчас промышляют разнообразные «духовные коучи», все наши с вами проблемы «из детства». И теперь вы, я надеюсь, понимаете, что эта их «проповедь» падает на благодатную почву…

Любой ребёнок чувствует себя в детстве невероятно одиноким – в отношениях с родителями, воспитателями и учителями, сверстниками. И это неудивительно, ведь у него начала формироваться «душа», а они, как ему кажется, её лишены.

«Наш мир таков, каковы наши доминанты», – говорит А. А. Ухтомский. А поэтому до тех пор, пока мы сами не отстроим внутри самих себя «душу» (наше «я», «личность»), мы и не можем увидеть её в другом.

Можем спроецировать на игрушку, бессловесную собаку или кошку, даже хомяка и рыбку в аквариуме – психологи называют этот процесс «эссенциализмом», от латинского essentia, что значит, «сущность» или «бытие», которое мы как бы вносим в другого[48].

Но мы не можем внести такую сущность в другого человека, просто потому что сами ещё не обладаем ей в той степени, в которой она бы могла соответствовать полноценному человеческому существу. Именно поэтому дети бывают достаточно жестоки и к животным, и друг к другу, и даже к родителям – они ещё не видят в них «душу».

Проблема в том, что в отношениях с другими ребёнок неизбежно смотрится в зеркало. В них же самих для него пока ещё нет «внутреннего мира». Они – лишь множество его собственных неорганизованных чувств, суета желаний и маленькие мысли. Другие живые существа в их мире ещё не обладают для ребёнка действительным внутренним существованием.

В ребёнке нет ещё достаточной внутренней цельности, тяжести. Он как трясогузка, которая скачет по поверхности водной глади, будучи не в силах проникнуть на глубину, не может прорвать ткань социального – лишь имитируя подлинное взаимодействие.

Но кто из нынешних взрослых это понимает? Нет, нам куда проще винить родителей в том, что мы несчастны – спустя столько лет. Нам и невдомёк, что с родителями просто не бывает и дело не в них. Просто мы, будучи детьми, ещё сами не имели того внутреннего объёма, который необходим, чтобы поддерживать со своими родителями человеческие отношения.

Ещё каких-то сто лет назад подобные обвинения в адрес родителей – мол, недолюбили, не берегли чувства и т. п. – были просто невозможны. Всё переменилось, когда мы оказались в обществе бескрайней инфантильности и тотального индивидуализма, где прежние иерархии и авторитеты пали.

В своё время, анализируя психологические проблемы моих пациентов, я написал целую книгу о детских конфликтах – «Триумф гадкого утёнка». Но я последний человек, который стал бы говорить, что во всех наших бедах виноваты наши родители. Они не виноваты, потому что они просто не умели и, соответственно, не могли воспитывать нас иначе.

Другое дело, если бы родителей учили быть родителями – всё бы им объяснили, рассказали, – а они бы отказались… Но ведь нет, родителями быть не учат. Да и дети – не существа из пробирки с заранее заданными свойствами. Они разные, к каждому нужен свой подход. Как этому выучишь?

Так что идеальных родителей просто не бывает – это абсолютная абстракция, плод детской фантазии об удовлетворении всех желаний. Ребёнок ждёт, что родители всегда будут говорить ему «да!»: любят – считает он, – значит дадут конфету, купят понравившуюся игрушку, не будут ограничивать, загонять вечером в постель и уж точно не станут требовать хороших оценок.

Надо ли объяснять, что это так не работает? А ребёнку – и не объяснишь, а будешь объяснять – он не поймёт.

Наконец, родители не виноваты в наших «детских травмах» ещё и потому, что они сами через всё это прошли. И в детстве, и тем более во взрослом возрасте у них было достаточно своих проблем – и такое же детское одиночество, и потом уже взрослые стрессы, переживания, разочарования, трагедии.

Ребёнок понять всего этого не может, а тем более войти в положение – мал ещё. Мир ребёнка предельно эгоцентричен, то есть в его представлении создан для него, а не вообще. Другие люди для ребёнка – просто функции, которые или делают то, что он хочет, или нет.

Такова логика психического развития – с этим ничего не поделать. Ребёнку ещё только предстоит этот свой эгоцентризм перерасти. Впрочем, как мы хорошо знаем, это и не многим взрослым удаётся – так чего уж требовать от ребёнка?

Поэтому да, мы можем быть недовольны нашими родителями. Так же, как и наши не были в восторге от своих, а те – дальше, в глубину веков, до первой наскальной живописи, до первой, возможно, инфузории туфельки. Только животным в этом смысле повезло: они не знают, что их родители должны быть какими-то. Какие у них есть – такие и есть, и всё на этом. Они даже не знают, что такое «родители».

Мы же вырвались из мира физического, природного, наличного существования и оказались в мире абстрактных понятий и многослойных общественных дискурсов, а потому можем воображать, представлять и, соответственно, требовать «сбычи мечт».

Вот, собственно, об этом переходе – из наличного мира в мир мышления – мы сейчас и поговорим.