Пресловутое недостающее звено между обезьяной и цивилизованным человеком – это как раз мы.

Все процессы, которые мы рассматривали в первой главе, идут в нас параллельно. С каждым днём нашей жизни, с каждым месяцем, а тем более годом всё более сложноорганизованными, интегрированными становятся все три наших базовых «я»: физиологическое, онтологическое и социальное.

Начинается наше «социальное я» с того самого лица, которое ребёнок первым различает среди других. С мамой, папой – в зависимости от того, кто за нами ухаживает, – у нас возникает первое «социальное отношение». Но не с «мамой», или «папой», или кем-либо ещё, а именно с лицом.

Мы с вами невероятно социальные существа. У этого, конечно, есть свои минусы – конкуренция, борьба за место в иерархии, жажда власти.

Но судя по всему, именно наша «недоношенность» и, соответственно, долгое детство и полная зависимость от других людей в значительной степени и сделали нас людьми.

Раньше об этом можно было говорить лишь гипотетически, но сейчас, благодаря исследованиям, проведённым под руководством Эстер Херрманн и её учителя Майкла Томаселло, возглавляющего Институт эволюционной антропологии Макса Планка, это практически не вызывает сомнений[45].

Что же выяснили Херрманн и Томаселло? Они использовали обширную батарею когнитивных тестов применительно к детям не старше двух с половиной лет и двумя группами наших ближайших «родственников» – шимпанзе и орангутанами – того же возраста.

В результате было обнаружено, что и дети, и шимпанзе обладали очень схожими когнитивными навыками при решении задач, связанных с физическим миром (орангутаны чуть-чуть отстали от тех и других).

Но вот по части социальных задач, прежде всего связанных с «социальным подражанием», человеческие детёныши оставили всех своих эволюционных родственников далеко позади (см. рис. 8).

Рис. 8. Результаты, полученные в исследованиях М. Томаселло и его коллег

На приведённых графиках хорошо видно, что когда людям и шимпанзе одного возраста нужно было решать физические задачи, то и те, и другие справлялись в 68% случаев (орангутаны только в 59%).

Однако, когда задачи касались социальных ситуаций, наши – человеческие – дети оказывались правы в 74% случаев, а оба вида обезьян справлялись в два раза хуже (33–36% случаев).

Есть устойчивый мем, что, мол, обезьянничать – это что-то повторять за другим. Но как выясняется, правильно говорить – не обезьянничать, а человечничать, потому что именно детёныш человека на голову обыгрывает в этом любую обезьяну.

Теперь остаётся сравнить значение этой способности: прочие приматы еле-еле выживают в нашем дивном мире, спасаются в заповедниках, а мы – покорили всю планету, создали государства и культуру, отстроили мегаполисы и собираемся лететь на Марс.

Если вы спросите любого антрополога, в чём причина этого нашего успеха, то он, полагаю, будет говорить о языке, если культуролога – то о письменности. И всё это будет правдой. Но что есть способность осваивать язык, если не социальное подражание?

В среднем к трём годам малыш использует уже 500–800 слов, а к четырём должен знать около 1000–1500 слов. Сначала ребёнок не воспринимает обращённые к нему слова в том их качестве, к которому мы привыкли. Ребёнок реагирует на сам звук голоса – на «музыку слов», – как на и на любые другие звуки.

То, что это не просто звуки, а именно «слова», ребёнок не понимает. Ему и в голову не приходит, что эта «музыка» что-то обозначает – имеет какой-то смысл, что-то подразумевает, несёт в себе, – он в раннем детстве ещё не в курсе.

Сначала по мере наших «языковых познаний» срабатывает вот какой механизм: взрослые употребляют одни и те же слова, как правило, в схожих ситуациях. Получается, что определённые слова к определённым ситуациям как бы прикреплены, являются их частью. Поэтому в этих ситуациях ребёнок и начинает сначала производить похожие звуки – подражать.

Пока это для его мозга просто часть соответствующей ситуации – как вкус у еды, а тут звуковое сопровождение. Когда же взрослый не произносит нужного слова в соответствующей ситуации, ребёнок сам дополняет её недостающим звуком.

Как эхо, он пародирует взрослых, выполняет за них ту работу, которую они в данный момент почему-то не сделали. Раньше сами звучали при этом действии, а теперь не звучат – надо это поправить! Этот период развития в детской психологии называется этапом «эгоцентрической речи».

Впрочем, ребёнок достаточно быстро начинает понимать, что, издавая те или иные звуки, он может не только дополнить ситуацию, но и повлиять на происходящее. Например, он спонтанно произносит звук «мама», и вот известное ему лицо уже тут как тут. Или он что-то кричит, а ему тут же предлагают определённую еду.

То есть оказывается, что словами можно орудовать, как палкой какой-нибудь. Поорудовал ими – и на тебе ожидаемый эффект!

И я отнюдь не случайно использую не самое благозвучное слово – «орудовать». Дело в том, что выдающийся психолог Лев Семёнович Выготский так и объяснял функцию слов в жизни ребёнка – они являются его «орудиями»[46]. Слова становятся именно тем «орудием», которое превратит ребёнка из обычного примата в человека, обладающего сознанием и мышлением.

Используя этот инсайт или, как бы теперь сказали, лайфхак, ребёнок приходит к ещё одному очень важному для него открытию: оказывается, если произносить вслух те или иные звуки, то ему и самому легче справиться с ситуацией. Иногда это даже выглядит так, будто бы ребёнок сам себе даёт команды: «Маша варит кашу», «Андрей идёт гулять», «Слава рисует карандашом» и т. п. Но это не совсем так.

Дело в том, что когда в вашем мозге запечатлён комплексный образ ситуации, любой из его элементов может, как адрес в командной строке компьютера, вызвать к работе весь соответствующий нейрофизиологический паттерн (этот феномен Иван Петрович Павлов и назвал «динамическим стереотипом»).

То есть вы в три года говорили себе, например, «надо рисовать» – вы помогали своему мозгу активизировать те нейронные сети, которые позволяют вам управиться с карандашами и бумагой, обнаружить перед собой соответствующие объекты, найти подходящее для рисования место, занять нужную позу и т. д.

С помощью этих «эгоцентрических» слов мы буквально помогали себе достигать желаемого результата. Этот эффект можно было бы даже назвать «самоинструкцией» или «самопрограммированием», но с той только существенной оговоркой, что это «само» мы пока в себе ещё не видели, не ощущали и не обозначали.

У нас, понятное дело, уже имелись к этому времени и «физиологическое я», и какое-то худо-бедно сформированное «онтологическое я». Но всё это пока ещё вовсе не было тем «я», которое мы ощущаем в себе сейчас – как свою собственную осознанную индивидуальность.

Ведь что такое «личность» или «я» в нашем субъективном самовосприятии? Это всегда какая-то противопоставленность: вот есть «я» – как субъект, как некая позиция в пространстве бытия, а вот всё остальное – мир, другие люди, обстоятельства.