- Если бы это от меня зависело, то тебя бы здесь не было, - говорит Рикс, затягиваясь сигаретой, - Не нравится мне, как ты сюсюкаешь, Шепард. Видится мне, что ты из тех, кто плачет в свое пиво.

- Но я вам все равно нужен, так ведь? Потому что я - единственный человек, способный остановить его, чтобы он не зашел настолько далеко. Я - единственный, кого он послушает. Вы с ним не договоритесь. Если постараетесь ему что-то объяснить, он вам кишки вырежет тесаком, прежде чем вы пару слов сказать успеете.

- Может быть, а может и нет. На самом деле и не важно, если Джек срежет кусок с меня. Я не могу его убрать, даже если бы и хотел. Мы оба знаем, что это должен быть пацан, который уберет Зубастого Джека. Это единственный способ. А что касается того, чтобы усадить этого урода и рассказать ему о смысле жизни, ну, я чертовски уверен, что это не моя работа.

- Ага. Чуть не забыл. ТЫ же городской палач, не так ли, Джерри?

- Да срал я на это. В этом году, я - чертов чистильщик. Весь Гон с ума сошел. Пришлось пристрелить кучку пацанов на рынке. Маленькие засранцы, пытались вломиться. Они хладнокровно убили Ральфа Джаррета...

- Отсеиваешь сильных, так?

- Просто делаю то, что должно быть сделано, говнюк. Ожидаю, что и ты также поступишь. Твой парень пройдет через эту дверь до двенадцати, ты должен ему обеспечить очную ставку с Иисусом. Покажи ему, что в этой штуке ему не выиграть. Популярно объясни ему, почему он должен проиграть. И если до него не дойдет смысл, упри ствол этого дробовика ему в живот и прикажи чтобы он возвращал свою жопу обратно на улицы. Где ему и место. Потому что если к двенадцати он не сдохнет, весь этот город направиться прямиком в Aд.

- Ты немного опоздал Джер. Мы уже давно совершили это путешествие.

- Соберись умник. Давай иди, и постарайся претвориться, что у тебя есть хребет, если от этого тебе легче станет. Ты просто разберись с этим уродом, если он сюда заявиться. Это твоя зона ответственности. В конце концов, ты - тот парень, который его со своего конца сбрызнул.

Говоря последние слова Рикс улыбается. Не сильно. Но заметно. И слова и улыбка, прожигают сознание Дэна, и его вина внутри начинает бурлить. Он едва прикусывает язык, с трудом не говорит ни слова. Потому что он уже потерял одного сына, но дома есть еще один, а он знает, на что способны Рикс и его приятели из Гильдии. Он понимает, что самая умная стратегия сейчас, это просто заткнуться, но со рта срываются слова, прежде чем мозг успевает их заблокировать, и эти слова взвешенные и горькие, когда они звучат:

- Ты и представить себе не можешь, чего это стоит. Просто сидеть здесь и с тобой разговаривать. Просто делать настолько много.

- Да не, представить я могу. Просто взглянув на тебя, у меня прям четкая картинка.

- Да нихуя ты не видишь.

- Да нет, вижу. И вижу достаточно.

- Нет. Ничего ты не можешь видеть по одной простой причине.

- И по какой-же, гений?

Дэн делает глубокий вдох, пялясь на ничего не понимающего ублюдка.

- У тебя нет детей, так ведь, Джерри?

- Черт, нет, конечно. Надо быть совсем поехавшим, чтобы в таком месте детей заводить.

И снова Рикс улыбается также, как тогда, когда работает с грушей на своем заднем дворе. Все выглядит так, как будто законник прописал Шепарду техничный джеб, увернулся, нанес ответный, который имел огромный потенциал, а затем добил его хаммером правой, который окончательно снес оппонента. И сейчас он просто стоит и смотрит в ожидании, когда Дэн забудет о том, что схватка идет по правилам, и примется за ебучую работу.

В другом городе такая стычка прошла бы следующим образом: Дэн взвел бы винтовку, Рикс достал пистолет, и в следующую секунду один (а возможно и оба) рухнул бы на пол в крови. Но здесь так не произойдет. В этом городе все по-другому. Здесь, Дэн не может пойти на риск, только не когда дома ждут жена и ребенок. Так что Дэн просто проглатывает эти слова... и несмотря на то, что это не самое приятное блюдо, он уже такое пробовал.

Стоит ему их переварить, ему не остается ничего, кроме как засмеяться.

Это смех дает ему возможность показать спину Джерри Риксу.

Это смех заводит его в церковь.

Так оно и было. Дэн прошел по ступенькам с винтовкой Рикса наперевес, открыл церковь с помощью ключа самого проповедника, сжимая кулаки он проходит к передней скамье и присаживается в тишине.

И сел там, и стал ждать.

И он сидит там сейчас.

Нет, Дэна Шепарда не стоит спрашивать о боли. Также не стоит спрашивать его о том, как он там оказался, или как он может сидеть в тишине с дробовиком, покоящимся на руках, в ожидании нечто, что когда-то было его сыном. Он знает почему, даже слова не пересекают его губ. Дэн не дурак.

Только потому, что он не может назвать по имени борозды, что жизнь оставила на его руках, не значит, что он не может видеть, куда эти канавы ведут. Он очень хорошо понимает, куда они ведут. Он даже знает, как эти канавы были вырыты. Черт, да он даже иногда может видеть, как работали те лопаты. И сегодня ночью, он может слышать крики ребятни на улицах, и он вспоминает каково это, когда тебе шестнадцать... или семнадцать... или восемнадцать, и он бегал с ними по улицам. Когда он мог верить в то, что говорят ему люди, и мог гнаться за мечтой, когда сердце билось с такой скоростью, готовое пробить свой путь через ребра и направиться своей дорогой.

И так было тогда. Для Дэна и для всех парней, что он знал. Ты помнишь каково это, потому что ты не особо-то и отличался. Ты тоже мог поверить в то, что говорят тебе люди. Их слова были подобны евангелии, и ты верил им. Ты верил, потому что тебе было шестнадцать... или семнадцать... или восемнадцать. Ты верил, потому что твои мечты только ринулись за Черту, как будто это была кирпичная стена без единой трещины. И ты верил – по большей части – потому что был вынужден верить. Тебе необходимо было верить, что есть кто-то, кто вытащит тебя из этого городка, также как и необходимо было верить в то, что этим кем-то мог быть и ты сам.

И ты держался за эту веру. У тебя не было иного выбора. Ты держался за нее, и это давало тебе виденье, что ты проходишь через Гон, виденье того, что ты победитель. И виденье того, как ты двигаешься по черной дороге к расчищенному участку земли в кукурузном поле, в место, где "Смит и Вессон" Джерри Рикса забирает у тебя все мечты.

Так все было для тебя, но не для всех. Если бы ты был таким парнем, как Дэн Шепард, ты бы пошел другим путем. Когда прошли те три особенных дня рождения, и ты потерпел неудачу, как Дэн... Что ж, ты нашел способ жить с этим. Ты смиряешься со своей неудачей. Если ничего больше не остается, ты понимаешь, что у тебя был шанс. Ты бросаешь взгляды на Черту, но у тебя ничего не вышло, так что тебе на самом деле и винить-то некого, кроме себя. И, эй, это была довольно горькая пилюля, которую следовало проглотить, но во всяком случае ты осознаешь, что сделал все возможное. Как минимум ты пытался. И если у тебя не получилось поймать эстафетную палочку, ну что ж, черт возьми, это не конец света. Просто так все повернулось... Черт, да так получалось практически со всеми, кого я знаю.

Все верно. Если бы ты был как Дэн Шепард, ты не был бы одинок. Куча других парней проглотили ту же пилюлю, но они продолжают просыпаться каждое утро. Так и ты, если бы ты был таким парнем, как Дэн.

Ты нашел работу. Заполняешь свои дни. И ночи тоже заполняешь. В одну из этих ночей, ты обнаруживаешь себя подле девчонки, которая делает твою жизнь немного лучше, чем она была до нее, а вскоре, ты проводишь с этой девчонкой почти каждую ночь. И на ее палец одевается кольцо, и у обоих у вас есть ключи, которые подходят к замку на одной двери, и вы проводите ночи за этой закрытой дверью, в ожидании наступления утра.

Так бы и было с тобой, если бы ты не победил. И на самом деле, это было бы не так уж и плохо. Даже тогда, когда ты стал бы что-то понимать, по-прежнему было бы не так уж плохо, потому что вы по-прежнему были бы друг у друга по ночам за закрытыми дверями, а может быть, если бы тебе немного повезло, было бы еще что-нибудь, чтобы продолжать свой путь, что-то, в чем есть часть от вас обоих, что-то, что позволило бы тебе отрицать правду еще немного дольше.

Но ко времени, когда твой первый ребенок был бы уже в подгузниках, бежать от правды было бы уже невозможно. Ты знал об этом кукурузном поле. Ты знал обо всех этих юношах, что закопаны в грязи. Стоило только подумать, что те несчастные ублюдки отправились куда-то в лучшее место, хотя на самом деле, они никуда не уходили. А теперь ты думаешь о них, спящих там, в грязи, при этом сам пялясь в потолок по среди ночи. И ты вспоминаешь о них каждый раз, когда слышишь, как твой маленький мальчик плачет, проснувшись от кошмара в своей крохотной спальне вниз по коридору.

И ты говоришь себе, что сильно волноваться не стоит, что все шансы на его стороне. Они забирают только одного парня в год. И решение не твое. Не ты за него в ответе. Так просто всегда было, и ты не имеешь к этому никакого отношения. Это те подонки из Гильдии сборщиков урожая, которые продолжают путь жалкого существования год за годом, и никто не может встать против них.

Ты говоришь себе это, но тебя это не успокаивает. Твой страх слышен в пульсе, не важно, чтобы ты там себе не говорил. И он бьет по тебе, потому что, черт, ну, тебе больше не шестнадцать, cемнадцать или восемнадцать. Сейчас ты все понимаешь гораздо лучше, чем та ложь, которой пичкали тебя люди. Ты знаешь лучше, потому что понял, что есть другие вещи, кроме мечт, которые заставляют биться твое сердце так сильно, как будто оно пытается прорваться через ребра на свободу.

Получилось так, что не важно, что ты выяснил, потому что все это, несмотря ни на что, было выметено годами. И в один день, твоему пацану исполняется шестнадцать. И в одну ночь, он выходит за твою входную дверь. И ты не держишь его, зная, что ты и так знал. И ты был там, когда он пересек финишную Черту, и ты был там, когда его короновали как победителя, и совершенно не важно, что ты пытался это предотвратить, потому что пути предотвратить это не было.

Что важно - то, что ты добрался в ту ночь до дома, а твой мальчик нет. Что важно, что ты проснулся на следующее утро, а у него и шанса не было. И с этого момента и навсегда, так все и было, ночь за ночью, утро за утром. Выяснилось, что все было вот так вот просто.

И сейчас ты сидишь в церкви с дробовиком в своих руках, пялишься вниз, очень хорошо осознавая те вещи, которые ты сделал и все вещи, которые не сделал. На ладонях ты видишь канавы, и почти слышишь, как их роют лопаты. И ты гадаешь, что эти руки сделают сегодня ночью, и гадаешь, насколько сильно они будут болеть завтра утром.

Снаружи, кричат молодые парни на улицах.

Ты прислушиваешься к этому шуму несколько долгих минут... а затем звуки уносит.

На своем месте ты чувствуешь запахи, которые заносит с задней двери.

Сырая вонь дыма.

Ты проходишь к входной двери церкви, чтобы отворить ее. Мальчишки носятся от главной улицы до Дубовой улицы. В паре миль на север пламя заполонило небо.

Среди ночи воют сирены. Проносится пожарная машина, за ней патрульная машина. Но ты не думаешь о сирене... или о патрульной машине... или об огне.

Ты думаешь о своем сыне, который выбил все чертовы шансы год назад.

Ты чувствуешь это, глубоко внутри, в костях. Ты знаешь, что он приближается. Твой мальчик. Сын, которого ты подвел. Он идет сюда... и явится он скоро. Ты закрываешь глаза и внутренним взором ты его видишь – скрипит тяжелая церковная дверь, подобно выдвижному мосту в замке в старых фильмах ужасов, и сквозь зазор проникает это бесформенное нечто с кукурузных полей. Ты закрываешь глаза, и ты видишь его – маленький мальчик дотягивается до дверной ручки в маленьком домике на три спальни, этот розовощекий ребенок, которого ты когда-то держал в руках самостоятельно впервые выходит в мир.

Все это ты видишь внутренним взором. Своим внутренним взором ты видишь все.

Винтовка в твоих руках весит около тысячи фунтов.

Но тебе удается ее поднять.

Тебе удается ее поднять в очередной раз.

* * *

Так что, вот так обстояли дела с Дэном Шепардом. Да брось – ты как будто удивлен. Так карта легла на стол, если ты живешь в городе, где слово "победа", - это просто вариант слова "поражение".

И так бывает с теми мужчинами, которые беспокоятся о бороздах, оставленных жизнью на их руках, с теми, кому посчастливилось стать отцами сыновей. Дэн Шепард, один в этой церкви с дробовиком полицейского... он один из них. Но есть еще один мужчина, который сидит в кресле в обшарпанной гостиной. На столе перед ним стоит бутылка, а в кулаке крепко зажата телефонная трубка.

На другом конце линии сын Джефа МакКормика. Пит где-то там, во тьме. С тех пор, как он вышел за дверь пару часов назад, с ним многое произошло. Он понял некоторые вещи, и держится он на адреналине и на чем-то еще – на чем-то, что пробивается через телефон подобно электрическим зарядам.

- Так все это правда, - говорит Пит. – Все, что я только что сказал. Ничего из этого, не является ложью.

- Ты должен понять, Пит, - глядя на бутылку на столе, бормочет МакКормик старший. - У меня никогда не было права голоса в чем-либо из этого. Ни у кого из нас. Ни у меня, ни у моего отца, ни у его отца.

- И ни у меня. Я не мог ничего сказать, потому что правды никто не говорил.

- Правда, это не то, что ты здесь получаешь. Может быть ты сейчас это понимаешь. Но я никому не хотел навредить. Ты должен это понять.

- Но ты дал мне это мачете. Ты выпустил меня за дверь.

- Да – oтец Пита глубоко сглатывает, перед тем как произнести эти слова, он по-прежнему пялится на бутылку, но не тянется за ней. - Все, что ты сказал сегодня ранее... Я понимаю, почему ты чувствуешь себя так, но ты не знаешь всей правды. Я сделал кое-какие вещи после смерти твоей матери. Глупые вещи. Алкоголь был одной из этих вещей... но только одной. Все не пошло бы так, если бы я держал все в себе, но в одну ночь я остался в баре. Там был Джерри Рикс и Ральф Джаррет. Я был пьян... зол... Я начал говорить о городе, о том, как все мы здесь живем. Рассказал, что потерял твою мать, что рак ее забрал, но тебя я не собирался отдавать Гону.