Это отвратительно, на самом деле. Ужасно приходить на поиски себя в место, когда-то знакомое, и понять, что оно обернулось в такое место. И тебя не столько беспокоят разрушения, либо пренебрежительное отношение к этому месту. Ничто из этого не может порезать твои внутренности после того, как ты пережил то же, что пережил Джим Шепард. Но здесь есть иные вещи, вещи намного более ужасные, чем вонь от пустых бутылок и сигарет, выкуренных до фильтра.
Эти вещи можно пропустить, их можно игнорировать.
Они также очевидны, как росписи на стенах спальни Джима.
Все место заполняет графити, какое-то нарисовано краской, какое-то - ручкой, какое-то - маркером. Просто слова, ничего больше, но для Зубастого Джека они значат больше, чем просто слова, потому что желтый свет, что пробивается из его головы освещает моменты, в которые эти слова были нанесены на стену, и руки, чьим творением является каждая надпись.
Входная дверь в гостиной не сдвигается ни на дюйм, но Зубастый Джек слышит, как холодной ноябрьской ночью она распахивается, когда кто-то вскрывает замок. Смех пьяных качков эхом разносится по пустому коридору, а в дверь спальни просачивается стайка теней. Президент клуба Леттермана открывает пиво и поднимает бутылку, чествуя самого злобного котяру, что подорвал квартал. Спортсмены ревут в знак одобрения, чокаясь бутылками, а баллончик с краской, украденный из "Скобяных товаров Мерфи", с шипением выводит по центру стены два огромных черных слова: ШЕПАРД РУЛИТ!
За этим звуком слышен писк маркерa посреди летней ночи: ДЖИМ - КОРОЛЬ 62-го! Прописано по стене черными буквами, написано одиночкой, который потратил свой недельный заработок на джинсовую куртку, точно такую же, которую Джим носил в ночь, когда победил в Гоне. И там еще один пацан, стоит рядом с ним – с обнаженной спиной в эту августовскую ночь, одетый только в джинсы. И он не может поверить, что пишет: ШАГНИ ЗА ЧЕРТУ!!! на этой стене, пока его девчонка лежит голая на матрасе за ним, в полудреме размышляя о вещах, которые она только что делала в комнате, где когда-то спал Джим.
Эта девчонка не может скрывать своих чувств – ее парень с тем же успехом может быть просто тенью, пока она спит свой сон... и вскоре он ею и становится. Пышное кукурузное поле заслоняет его лицо, слова: ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В КУКУРУЗНЫЙ ПОЧАТОК, НИГДЕ! пробиваются сквозь зелень, как темные сорняки. По кукурузному полю идет тыквоголовый маньяк с ножом, и если бы эта голая девушка увидела его, она бы закричала во все горло. Но к тому времени, когда наступает этот особенный сентябрьский вечер, ее уже давно нет в живых - Зубастый Джек прокладывает путь к творческому ребенку, который так чертовски напуган, что едва может набраться смелости, чтобы нарисовать демоническую сцену, возникшую в его мозгу... ребенку, который всего за секунду сдастся и убежит, оставив на полу свой мел для рисования. И его тыквоголовое творение будет жить там, на стене, пока календарь переворачивает очередную страницу, но мел не продержится долго. Две недели спустя он превратится в пыль под тяжестью тяжелых ботинок, когда злой мальчик с одной рукой в пещерном гипсе напишет на стене послание, призывающее наказать садиста, который раздробил ему запястье одним ударом дубинки. В ПИЗДУ ДЖЕРРИ РИКСА..., буквально будет кричать стена, ...И ТАЧКУ ПОД ЕГО ЖОПОЙ.
Ну и наконец, здесь несколько слов, написанных в назидание, всего пару ночей назад. Восемь слов, которые принадлежат парню с богатым воображением и переизбытком веры:
НА ГЛАВНОЙ ДОРОГЕ
НЕТ ЗНАКОВ "СТОП"
ДЖИМ ШЕПАРД, 62-й
Джим Шепард никогда не произносил этих слов за все семнадцать лет, что он землю топчет, но сейчас их шепчет Зубастый Джек. Они заслоняют его клыкастый рот в опьяняющей ярости и в какой-то момент, он прогибается под их тяжестью... на только на момент.
Он стряхивает тяжесть теней и тяжесть тех, кто призвал их.
Все те незнакомцы, их здесь сейчас нет, но их послания по-прежнему впечатаны в стену.
Джим читает их в тусклом желтом свете, пялится на свое имя, внезапно осознавая, что оно ему больше не принадлежит.
Все верно. Оно больше не его. Джима Шепарда более не существует. Разумеется, он ведь зарыт на кукурузном поле, но, разумеется, сегодня ночью он прохаживается на ногах, свитых из лиан, но от пацана, каким он был ранее, не осталось ни следа. Джим был украден, как и все остальные... украден и направлен на другие цели... до тех пор все, что осталось - это несколько слов выцарапанных на стенах, все эти слова складываются в предложения, которые опьяняют пацанов не хуже, чем тот сладкий яд, что они находят в бутылках, который сносит их.
Вот так все и работает. Со словами, с ядом. Ты выпиваешь эти предложения до дна, и они подначивают мечты, которые держишь внутри, и они зажигают что-то внутри твоего сознания, и когда ты заканчиваешь - у тебя полное брюхо самой опасной жидкости на планете.
Когда ты заканчиваешь, внутри тебя созревает история, в которую ты искренне веришь.
Вот, что нашел Зубастый Джек в спальне Джима Шепарда.
Историю... ИСТОРИЮ... Которая никакого отношения к реальному Джиму Шепарду не имеет, которая даже не правда.
Это ложь. Такая же, как и "Джек и Бобовый стебель", с его гусем, что несет золотые яйца. Такая же, как и про убийцу с крюком вместо руки, который преследует парочки в каждом маленьком городке, о котором ты слышал. Такая же, как и та старая басня про Джорджа Вашингтона, который срубил вишневое дерево или сказки про Дэйви Крокета[4] или Билли Кида, или Мики Мэнтла[5].
Это все ложь.
Зубастый Джек заливается своим наждачным смехом. Взгляни на него: хватит и взгляда, чтобы понять, что от Джима Шепарда ничего не осталось. Есть только неестественный нарост, увенчанный резной кошмарной головой. Но внутри укоренена какая-то часть, которая может сравнить его с человеком. Это переплетение узловатых виноградных лоз, словно созданное для того, чтобы притупить удар косы разъяренного полевода. Это позвоночник, и сейчас он кажется более прочным, чем любой другой, сделанный из костей, крови и мышц.
Сейчас это чувствуется как укрепленная сталь, которая может разбить любое лезвие в мире.
И она разобьет. Зубастый Джек поставил все на это. Он дышит сырой вонью, которая сдобрена корицей, порохом и плавленым воском, разогретом в его пустой голове, и он говорит себе, что скоро это сделает. Тесак медленно потряхивается в его запястье, подобно дьявольскому кошачьему когтю, и его пальцы окутывают рукоятку, которая наполняет его руку, и он обещает себе, что он растерзает сегодня ночью эту ложь, он вырежет правду из тени. Он доберется до этой церкви до того, как колокол прозвенит в полночь. Он прокричит: Тук-тук-тук я в Домике так громко, что все в городе содрогнуться от этого звука его кошмарного голоса, и он зазвонит в этот колокол до того, как ржавый язык колокола освободиться, и Бог в помощь, любому идиоту, который встанет на его пути.
Так все должно быть. Цикл сегодня ночью будет нарушен. Ни один другой пацан не напишет ничего на этой стене, и ни один другой пацан больше не прочтет ложь, что здесь написана. Ричи Шепарду не присниться более ни один сон в этой мертвой комнате. Он запомнит своего брата Джима, таким, какой он был. Он более не будет тронут лживыми мечтами, что здесь проживают, и у него никогда не будет искушения добавить свои мечты на эти стены.
Зубастый Джек подумает над этим. Если он проживет до того, как очередной лист календаря будет оторван, то вот история точно не доживет. Если он доберется сегодня ночью до церкви, то жертвы победителя более не будет, на кукурузном поле более не зароют очередного пацана. Если он победит, то единственная работа для лопаты гробовщика будет в том, чтобы похоронить историю, а этого будет не достаточно, чтобы вырастить еще одного Зубастого Джека на следующий год.
Зубастый Джек поворачивается от лжи, что написана на стенах его спальни. Время приняться за работу. Его глаза-фары освещают оконную пыль. Рядом с расплавленными свечами лежит коробок со спичками. Он хватает ее. Затем он принимается за одеяла, которые валяются радом со старым матрасом.
Зажечь спичку лиановыми пальцами не так-то просто.
Ты должен быть острожен.
Ты должен воспользоваться шансом.
Разумеется, Зубастый Джек знает, что стоит между ним и церковью. Стаи подростков, прочесывающие улица, как вооруженные крестьяне в том старом фильме о Франкенштейне. Одиночки, прячущиеся в тенях, готовые снести ему башку бейсбольной битой, либо топором. Подростки, которые сидят на ступенях церкви, ждущие, когда их родной персональный Большой Серый Волк придет разнюхивать под дверью.
Зубастый Джек понимает, что такой вызов он не вывезет. В этом блеклом маленьком городе нет столько удачи, чтобы он мог это провернуть в открытую. И по этой причине он и поджег дом, чтобы создать диверсию, которая отвлечет подростков от церкви, и даст ему мизерный шанс проникнуть в здание живым.
Джек думает об этом по мере того, как пламя стирает слова, начертанные на стене спальни. Он захлопывает дверь дома, который когда-то считал своим, и проскальзывает за руль "Крайслера" Митча Креншоу. Заводя машину, он уже представляет как выносит с ноги дверь в церковь.
Языки пламени разгораются в его спальне, пока она выгорает. Лопаются окна. На мертвый газон сыплются осколки стекла. Пламя сметает пустой коридор, разливается в столовую, карабкается по ножкам обеденного стола, который собрал его отец, поджигает обои, которые раззадоривают пламя.
Нечто, что когда-то было Джимом Шепардом не видит всего этого. Он даже не смотрит в зеркало заднего вида. Он смотрит строго вперед, в ночь. Впереди еще много огней, которые надо зажечь. А в кармане еще остались спички, каждая из которой являет собой семя Aда. Но Зубастый Джек не думает об огне, заворачивая за угол и оставляя горящий дом позади. В его сознании, огонь лишь инструмент для достижения цели. Все его мысли сосредоточены на церкви.
В его холодном желтом сознании, которое теплится в его пустой голове, это здание уже опустело. Те, кто собрались вокруг него в эту темнейшую из ночей, уже повернули к нему свои спины. Вот почему Джек так сильно верит в огонь и в свою стратегию. Но эта стратегия ошибочна. Потому что есть, по крайней мере, один человек, которого этой ночью ничто не заставит покинуть сердце города. Жар тысячи пожаров не заставит этого человека покинуть его убежище, хотя Джим Шепард пока этого не осознает.
Нет. Джим не знает об этом мужчине, что сидит в первом ряду, один в темноте. Для сильных мира сего – тех немногих, кому доверяют в городской Гильдии сборщиков урожая – этот мужчина их страховой полис, последняя линия обороны. Но для Зубастого Джека, этот мужчина - часть пути, хоть и непредвиденная, но весьма личная.
Он та часть линии, которая замыкает ее в круг.
Дэн Шепард сидит в одиночества на первой скамье, в его руках покоиться винтовка.
Отец Джима пялится на крест, который весит строго по центру стены перед ним, но в этом городе этот кусок железа никогда не был ничем иным, кроме как покрытием для окна. Для Дэна он ничего не значит, так что заместо него он смотрит на свои руки.
Ладони наполнены лунным светом, который пробивается через витражное стекло окна. Будучи подростком, Дэн гадал на этих ладонях на карнавале, который проходил через город. Предсказательница сказала ему, что у него очень сильная линия жизни, а линия сердца глубока. Но глядя на свои руки сейчас, Дэн не помнит, какая из этих линий какой была, так что он понятия не имеет, повлияли ли годы на его линии.
Он только знает, что его руки сделали нечто ужасное. Прошло достаточно времени с тех пор, когда он работал молотком, как он работал ранее сегодня ночью. И он точно уверен, что он никогда не работал с тесаком так, как работал на том кукурузном поле. Вырезание лица чего-то, что когда-то было его сыном, на самом деле вызвало у него боль. Будь у него аспирин, он бы крепко к нему приложился сейчас, проглатывая каждую таблетку.
Но аспирин бы не смог заглушить эту боль, ту, что живет гораздо глубже, чем бороздки на его мозолях. Нет. Настоящая боль схоронена под его линией сердца и под линией жизни, и под любой другой линией, как бы они не назывались. Она живет в его сухожильях, она живет в его костях. И Дэн понимает, почему эта боль чувствует себя здесь как дома, хотя и не может вспомнить, как давно это происходит. Все что он знает, что вполне верный факт, что его руки прокрутило на мельнице времени с тех пор, как та черноокая предсказательница овивала их своим пальцами.
Дэн всегда тяжело ими работал в полях – он делал это в течение двадцати лет, если не больше – но сегодня работа была еще тяжелее. Вырезать лицо своего дважды рожденного ребенка. Затем поворачиваться спиной к тому, что когда-то было Джимом, и ехать обратно в город. По мнению Дэна, ударов в спину за один вечер ему достаточно, но оказалось, что это было только началом. Сделайте телефонный звонок какой-то шишке из Гильдии сборщиков урожая спустя пару часов, если хотите небольшой встряски, добавьте, что этот ублюдок просит, чтобы он встретился с Джерри Риксом лицом к лицу, и вы поймете, что к чему.
Рикс. Тот ублюдок, который всадил пулю в голову его сына год назад в эту самую ночь. К тому моменту, когда Дэн добрался до дома полицейского, более жадный монстр уже был на улицах – настолько он был нетерпелив, чтобы воздать кому надо по заслугам. Так, они должны встретиться здесь, у церкви. Этот милый танец был иным способом пытки, тем, который Дэн не может забыть.