Вскоре начались мои курсы немецкого.

После прощального утреннего Лёвушкиного поцелуя я спешила в лингвистическую школу.

Было что-то магическое в этой ранней прогулке по каменному тротуару старинного западногерманского города, который прилежно сохранял своё древнее очарование.

В центре возвышалось средневековое готическое здание католической церкви с многоцветными высокими витражами. Дорожки от церкви радиальными лучами растекались между старинными, белыми в чёрную полоску домами.

Железные кренделя булочных проплывали над моей головой, и я слегка завидовала беззаботным пенсионерам, спрятавшимся за раскрытыми утренними газетами в витринах кафетериев.

Я замедляла шаг, впитывая в себя незнакомые звуки и запахи: звонки велосипедов, гортанное гр-гр-гр остановившихся посреди улицы за случайной беседой бюргеров, запах кофе и свежей выпечки из открытых стеклянных дверей магазинов.

И наконец, проходя через широкий двор с велосипедной парковкой и похрустывая упавшими на землю сентябрьскими каштанами, я начинала приветственно кивать головой таким же замороченным, иностранно-разномастным ученикам лингвистической школы.

– Гутен морген, – обречённо приветствовала нас ровно в восемь ноль-ноль фрау Пфлюгер – пожилая поджарая немка с седыми кудрями, в коротком модном пиджаке, из-под полы которого сквозь ткань обтягивающих брюк угадывался силуэт узких слипов.

Добавляя образ легкомысленными шёлковыми платочками вокруг её морщинистой шеи, можно было с уверенностью предположить в ней бездетную старую холостячку, посвятившую свою жизнь борьбе с неграмотностью сначала немецкого, а впоследствии и понаехавшего народа.

– Я прошу абсолютного внимания, – не меняя интонации, глядя в окошко поверх наших ещё не угомонившихся от обмена утренними впечатлениями голов, призывала она к порядку.

– Битте, дамы и господа, рассаживайтесь по своим местам.

После третьего призыва джинсовые попы дам и господ слезали наконец-то с подоконников и крышек парт.

Мы разворачивались лицом к пожилой немецкой учительнице, которая, похоже, уже отчаялась победить непостижимую босяцкую недисциплинированность представителей не германской расы.

– Как думаешь, Флюгерша сегодня в настроении? Мне пораньше свалить надо, – толкал меня локтем сосед по парте, безработный русский немец Валера Бадер.

Валерий жил здесь уже больше пятнадцати лет, но ленился или не мог выучить немецкий и потому периодически вынужден был сидеть за школьной партой по направлению биржи труда.

– Сиди уже, Валера. Ученье – свет.

Свалить пораньше без разрешения Флюгерши могли себе позволить только лица, которые ходили на курс добровольно и сами же его оплачивали. В случае с Валерием, получавшим денежное пособие и ходившим сюда как на работу, это было невозможно, если только он не имел официальной бумаги, подтверждающей уважительную причину. В противном случае учительница моментально сообщала куда надо. И – опля! – выплату денег приостанавливали до выяснения, так сказать, обстоятельств.

Это сильно дисциплинировало.

– Начинаем разбирать домашнее задание, – фрау Пфлюгер прекрасно знала, что в ближайшие полчаса толку от этого не будет, но упрямо гнула свою линию по наработанному плану.

– Битте, господин Даниэль, рассказываем о себе.

Длинный и костлявый уроженец одной из африканских стран, Даниэль был абсолютно чёрный, как самая чёрная ночь. Каким ветром его занесло к немцам, мы не знали. В ответ на призыв он открывал рот, обнажая белоснежные зубы, и начинал шевелить розовым языком:

– Их коме аус Африка…

Дверь в класс отворялась, и появлялась первая опоздавшая в длинном балахоне и головном платке, повязанном по всем правилам своей религии.

Всего восточных красавиц в нашей группе было пять. Прибывшие из разных стран, они отличались между собой в основном способом ношения головного убора. В остальном их объединяло наличие большого количества детей, ревнивые мужья и склонность к опозданиям на занятия.

Начиналась сцена, повторявшаяся каждый день по одному сценарию.

Опоздавшая просила разрешения войти. Учительница интересовалась, в чём дело. Опоздавшая выдавала свою версию: дети, автобус и прочее. Учительница просила написать объяснительную. Опоздавшая покорно принималась марать ручкой по оторванному из тетрадки клочку бумаги.

Так как чернокожий Даниэль всегда начинал первым, а восточные женщины тянулись битых полчаса, мы так и не узнали до конца историю его жизни. Через 45 минут от начала урока объявлялся короткий пятиминутный перерыв.

Вопреки сложившемуся мнению о передовых немецких технологиях, наш класс был оборудован лишь обычной школьной доской и кусочком мела. Остальные ценные учебные пособия, как то: учебники и самодельные словарные карточки – были спрятаны в шкафу под ключ.

Справа под потолком висели на тонких верёвочках обветшалые макеты планет Солнечной системы, среди которых, оторвавшись от солнечного притяжения и улетев во вселенские просторы, печально отсутствовал Юпитер.

На большой перемене, выпроводив нас под предлогом проветривания помещения на школьный двор под ещё тёплое сентябрьское небо, фрау Пфлюгер одиноко пила кофе из термоса, наслаждаясь тихими звуками классической музыки из переносного магнитофона.

Во дворе наша двадцатиголовая группа делилась по языковому признаку – русаки, арабы, турки.

Разноцветные, непохожие друг на друга и в то же время объединённые одной целью – выжить в этом мире глобализации, братья по разуму представляли собой футуристическую картинку.

И мне хотелось, как когда-то сделал Леопольд, поднять руки к небу и вопросить: «Что здесь делают все эти люди?!»

В тот день на школьном дворе веяло любовью.

Спрятавшаяся за углом под сенью каштана удивительная парочка – хитрющий и пронырливый румын Григор и молодая толстуха-палестинка – нежно пожимали друг другу руки, «соприкоснувшись рукавами».

– Глянь-ка, как румын бабу обхаживает, – пускал слюнки Валера. – Никто из местных на него не клюёт, а закрепиться надо. А эта дурочка уши-то развесила. Вот узнает её папаша – накостыляет ему в три шеи, пешком до своей Румынии бежать будет.

– Завидуй молча, Валерик, твой поезд давно ушёл, – дразнила его украинка Злата, вышедшая замуж в Германию от экономической безысходности своей Николаевской области.

С огромной высокой грудью, Злата поистине являлась украшением нашей группы, радуя глаз юбками клёш и крепкими ножками на каблучках.

– Ну вот чего ты сюда припёрлась? – оборонялся Валера. – Думаешь, тебе здесь сладко будет? Я тоже так думал, дурак, когда свой дом с хозяйством в Сибири за копейки продавал. Приехал за хорошей жизнью, как же, историческая родина! Да только не нужны мы здесь никому, поняла? Суют подачки по безработице, а фирмы к себе не берут – то языка не знаешь, то работать не умеешь. Не любят они нас, поняла?

– Да поняла уже, Валерик, поняла.

– И пусть Флюгерша не надеется, – заводился дальше Валера. – Учить язык из принципа не буду, и так прокормят. Эх, жаль только, денег нет в Сибирь в гости съездить, тоскую я очень. «И всё так же ночью сни-и-и-тся мне дере-е-е-вня, отпустить меня не хочет ро-о-о-дина моя».

По дороге из школы домой я обдумывала Валерины слова, наверняка не лишённые истины.

Но ведь я-то не такая, я-то умная! И язык мне даётся, и профессия востребована. Да и Лёвушке я нужна, он меня любит. У меня всё получится!

И каждый вечер, под ободряющим взглядом Лео, я прилежно садилась учить заданные Флюгершей уроки.