- То есть от вас и от Бурра, - уточнил Катон.

Сенека кивнул.

- Он уважает мой ум, мои познания в философии и искусстве, а также уважает Бурра – за прямоту, моральную силу и воинскую выправку. Вместе мы сумели удерживать его от безумств, напоминая, что править Римом следует мягко, без тирании. Но ты сам видел Бурра – человек умирает. И когда его не станет, Тигеллин не станет придерживаться той же линии. Тогда Нерон неизбежно начнёт слушать голоса потемнее – те, что шепчут из глубин его души. Я сомневаюсь, что смогу это остановить. Потому и подумываю уйти из общественной жизни, прежде чем всё закончится ссорой… или чем похуже.

- Всё это, конечно, познавательно, - произнёс Катон, - но к чему вы мне это рассказываете? Мне-то, уж поверьте, ни жарко, ни холодно от того, кто там сегодня хож ко двору, а кто завтра вылетит вон.

- Возможно, ты передумаешь, - ответил Сенека спокойно, - и, боюсь, очень скоро. Если, конечно, я хоть немного понимаю Нерона.

Катон прищурился.

- Что вы имеете в виду?

- Возможно, я ошибаюсь, - сказал Сенека, - но посмотрим. А теперь слушай внимательно, префект. Нерон – как ветер: направление меняет в одно мгновение. Сегодня он рад, что восстание в Британии подавлено. Его уверили, будто провинция теперь спокойна и таковой останется. Но когда первые вести о мятеже дошли до Рима – всё было иначе. Он был в ужасе от новостей о Камулодунуме, Лондиниуме и Веруламиуме, от резни Девятого легиона²⁴ и от трусости командира Второго.

Сенека поднял руку и свёл большой и указательный пальцы, оставив между ними крошечное пространство.

- Нерон вот настолько был близок к тому, чтобы отдать приказ – вывести гарнизон и бросить провинцию. Можешь представить, как это выглядело бы в глазах наших врагов – и за пределами Империи, и внутри неё? Сколько провинций тут же решили бы стряхнуть римское ярмо? Готов спорить, Иудея вспыхнула бы первой. За ней – остальные. И вот уже Рим стоит перед войной на всех фронтах, больше, чем способен выдержать. Мы бы рисковали не просто потерей Британии, а крахом римской власти вообще, и внутри Империи, и за её пределами.

Он покачал головой.

- По правде говоря, вторжение в Британию было ошибкой. Затея ради того, чтобы придать Клавдию хоть каплю веса, когда он стал императором. С тех пор этот остров является занозой в римском боку. Большинство из тех, кто вложился в новую провинцию, уже потеряли целое состояние. Но как говорится – поздно жалеть. Теперь у нас нет выбора, кроме как выжать из этого проклятого острова хоть какую-то пользу.

Он сделал паузу, давая словам осесть, потом ткнул Катона пальцем в грудь и заговорил с ледяной решимостью.

- Император спросит тебя о Британии. Спросит о восстании. Ты расскажешь, что знаешь. Но взвешивай каждое слово. Так, чтобы у него не появилось ни малейшего повода подумать, будто мятеж может повториться. Ни слова, что могло бы склонить этого юного дурака к мысли, что стоит признать поражение и уйти из провинции. Ни единого намёка на то, будто можно выдать бегство за мудрую политику. Понял меня?

Катон был ошеломлён, он не ожидал услышать от сенатора столь откровенные слова об императоре. Но шок быстро прошёл: он понял, насколько щепетильны эти указания. Малейшая оговорка, одно неудачное выражение – и последствия для Рима могут быть катастрофическими. Хотя, с другой стороны, даже если он по неосторожности скажет что-то, что толкнёт Нерона к мысли об отступлении, Сенека и Бурр, возможно, сумеют переубедить его уже на следующий день. Всё же Катон ясно осознавал: стоит ему сказать лишнее, и он окажется между молотом императорского гнева и наковальней подозрений его ближайших советников.

Приглушённый окрик сверху – «Преторианцы, смирно!» – заставил разговоры мгновенно стихнуть. Катон и остальные повернулись к лестнице. По ступеням спускались четверо германских телохранителей Нерона, широкоплечие, при доспехах, и заняли свои места вокруг императорского ложа. За ними последовали двое офицеров – один из них был Бурр. Второй, высокий, статный, с благородными чертами лица и густыми светлыми кудрями, двигался рядом. Следом появился Паллодор, прошёл к центру подиума и хлопнул в ладони.

- Внимание! Тишина для его императорского величества – Нерона Клавдия Августа Германика Цезаря, и его супруги, Поппеи Сабины! - торжественно провозгласил он.

Все присутствующие почтительно опустили головы. Катон последовал их примеру, услышав мягкий топот ног по ступеням. Приподняв взгляд, он увидел, как Нерон подал руку своей спутнице, помогая ей сойти с последней ступени, и повёл её к ложу.

Император был одет в пурпурную плиссированную тунику, отороченную серебряным кружевом. Волосы уложены безупречно – как и утром. Но всё внимание в зале приковала женщина, чью руку он держал в своей.

Даже при тусклом свете ламп было ясно, что Поппея – редкая красавица. Волосы – густые, цвета тёплого золота, уложены в идеальные волны, спадающие на длинную шею. Черты лица – правильные, словно высеченные искусной рукой: глаза, нос, губы, скулы – всё гармонировало, будто в ней сошлись линии мраморной статуи и живого огня. Особенно притягивали взгляд глаза – подведённые тёмным, они блестели, намекая на живость и дерзость, не совсем вязавшиеся с её сдержанными, скромными улыбками, которыми она одаривала Нерона, проходя мимо гостей.

- Прошу занимать места! - провозгласил Паллодор.

Гости расселись строго по римской иерархии. Сенека и другие сенаторы разместились по бокам от императора; за ними – Бурр и всадники, люди среднего ранга. Ни одного вольноотпущенника при дворе – даже самых влиятельных – здесь не было: такое нарушение приличий не позволил бы себе даже Нерон.

Катон замешкался, прежде чем направиться к одному из лож, расположенных как можно дальше от Нерона. Он успел сделать всего несколько шагов, когда раздался голос императора.

- Префект Катон! Куда это ты собрался?

Катон мгновенно остановился, обернулся и увидел лёгкую тень недовольства на лице Нерона. Осторожно ответил:

- Цезарь?

- Этот ужин устроен ради тебя, мой дорогой друг! - Нерон расплылся в улыбке. - Ты мой почётный гость! Мы все сгораем от любопытства услышать о твоих подвигах среди бритских варваров. Иди же, садись рядом со мной.

Он указал на ложе слева от себя, и тучный сенатор, едва успевший устроиться, поспешно подвинулся, освобождая место. Катон сглотнул, подошёл и улёгся, как велено, опершись на подушку так, чтобы сидеть лицом к императору.

Позади них из-за занавешенных дверей вышли рабы с подносами – первые блюда вечера: изысканные закуски, поданные на золотых тарелках. Другие слуги несли серебряные кувшины с вином, ставя их на низкие столики перед ложами.

Гости зашевелились, зазвенели чаши, пошли первые осторожные фразы. Поппея склонилась к Нерону и прошептала ему что-то на ухо. Тот посмотрел на Катона и хихикнул, потом жестом указал на него:

- Моя очаровательная Поппея считает, что шрам на твоем лице похож на молнию.

Катон машинально хотел коснуться рукой к щеке, к тому самому рубцу, что тянулся от брови до подбородка, но сдержался. Перед глазами на миг всплыло лицо друида – безумные глаза, блеск кинжала и мгновение боли, когда лезвие полоснуло по лицу.

- Ей интересно, как ты его получил.

- Боевое ранение, Цезарь.

- Да, и…? - Нерон подался вперёд с детским любопытством.

- Один друид напал, прежде чем я успел поднять щит, - ответил Катон спокойно. - К счастью, успел отшатнуться. Отделался царапиной.

Поппея снова что-то шепнула, глядя на Катона из-под ресниц, глаза её сверкнули, как у кошки, играющей с добычей.

- Она хочет знать, - перевел ее шепот Нерон с довольной ухмылкой, - что стало с тем друидом.

- Я сразил его, - спокойно сказал Катон.

Поппея тихо ахнула и вцепилась в руку Нерона. Потом повернулась к Катону – впервые обратилась прямо к нему. Голос её был неожиданно низким, хрипловатым, с чувственной теплотой.

- Нерон говорит, ты великий воин.

Катон почувствовал, как все разговоры вокруг стихли. Гости обернулись, и теперь десятки взглядов уставились на него. Ему стало не по себе.

Он провёл жизнь среди солдат – суровых, бывалых людей, привыкших молча делать своё дело. Они не любили бахвальства. А особенно офицеров, которые вместо того, чтобы вести людей в бой, больше думали о том, как блеснуть перед начальством и выбить себе повышение. Таких презрительно называли «толкачи». Их не просто недолюбливали – их презирали, ведь чаще всего именно такие «герои» ставили под удар остальных.

Катон гордился тем, что он не из их числа. Сейчас, конечно, было бы просто – надеть маску героя, изобразить победителя, вызвать восторг у императора и его красотки. И, возможно, извлечь из этого выгоду: Нерон славился своей щедростью. Но такая слава стоила бы дорого. Сразу найдутся те, кто решит, что префект Катон метит выше положенного, и начнут точить ножи за его спиной. А это значило бы риск – не только для него самого, но и для Клавдии… и, возможно, для Луция.

В то же время он не мог позволить себе выглядеть холодным или неуважительным – малейший неверный тон мог обидеть Нерона, а обиженный император был опаснее любого врага на поле боя.

Катон ощутил себя в ловушке – смертельно коварной, как засада, в которую он не раз попадал за свои двадцать лет службы.

- Ну? - Нерон приподнял бровь, на лице его заиграла тень насмешки. - Ты ответишь моей возлюбленной... или нет?

******

ГЛАВА ПЯТАЯ

Катон с трудом сглотнул, заставляя себя упорядочить мысли. Потом поднял глаза и встретил взгляд Нерона – твёрдо, без тени колебания.

- Я солдат Рима. С первого года правления Клавдия. Поступил в легион простым опционом, стал центурионом во время первых кампаний в Британии. Потом меня перевели на восточную границу – воевал против иудейских мятежников, парфян, нубийцев и армян. Подавлял восстание рабов в Испании, трижды возвращался в Британию. Пережил десятки стычек и сражений, был ранен и ношу на себе эти отметины. Служил бок о бок с отличными воинами, которые стали ближе, чем родные братья. Большинство из них погибли – от ран, болезней, в бою – и я оплакивал каждого, словно членов своей семьи. Да, мы сражались во имя славы Рима… но, если честно, куда важнее было то, что мы сражались друг за друга.

- Я видел заснеженные горы и ледяные леса севера, знал беспощадный зной египетских пустынь. Дрался и на суше, и на море. Стоял на стенах павших городов и смотрел, как они обращаются в пепел. Просыпался на поле вчерашнего боя и видел тела, схваченные инеем, - пока вороны клевали остывшую плоть. Держал в руках умирающего товарища, ловя его последний вздох. Испытывал радость великой победы и горечь поражения.

Он замолчал на миг.

- Великий ли я воин? - повторил он, чуть усмехнувшись. - Не мне судить. Пусть другие скажут. Герой ли я? Нет. Не был и не буду. Сколько раз у меня внутри всё сжималось от страха, сколько раз я боялся, что вот-вот покажу себя трусом. И всё же я шёл вперёд. Просто потому что другого выхода не было. Я жив не потому, что я храбрец или лучший из солдат. Просто судьба пока на моей стороне. Любая стрела, разящий удар или меткое копьё могли бы давно отправить меня к теням. Разве воин велик, если ему просто везёт? - Он покачал головой. - Не знаю. Я не ведаю воли судьбы и богов. Знаю лишь одно: я – солдат Рима. И я выжил.

Он глубоко вздохнул и поднял кубок:

- За павших товарищей.

Нерон смотрел на него с изумлением, будто не ожидал услышать ничего подобного. Поппея легонько толкнула его локтем. Император, очнувшись, поднял свой кубок, а вслед за ним тотчас последовали остальные гости.

- За павших товарищей, - эхом повторил Нерон.

Когда все отпили вина, Нерон, качнув головой, обратился к Катону:

- Клянусь богами, ты, может, и солдат, но сердце у тебя поэта. Словно слова твои выточены каким-то героем из Гомера – уставшим от битв и тоскующим по дому. Префект Катон, ты человек, который мне по душе. Честь тебе и хвала. - Он слегка склонил голову. - Риму нужны такие, как ты. Нам нужны те, кто знает вкус стали и запах крови, так же как нужны те, кто понимает музыку, литературу и искусство. Редко встретишь в одном человеке такое сочетание качеств и, несмотря на твою похвальную скромность, я вижу, что ты один из таких.

- Благодарю, Цезарь, - ответил Катон спокойно.

Император внимательно посмотрел на него, глаза блестели от вина и самодовольства.

- Ты интересный человек, Катон. Хочу узнать тебя получше. Но сперва расскажи о своих приключениях в Британии. Мой покойный приёмный отец без конца повторял, что тот остров – сплошной туман и дикари, поклоняющиеся демонам, и что он проявил величайшую доблесть, отдав приказ о вторжении. Он часто хвастался, что провёл в Британии целых шестнадцать дней, лично руководя разгромом Каратака и его армии. - Нерон усмехнулся. - Могу представить, что думали вы, ветераны, о таком «герое последнего часа». Старый осёл выставил Рим посмешищем. Но теперь всё иначе. С тех пор как я стал Цезарем, Рим вновь велик. Наши враги снова нас боятся и уважают, как никогда прежде. - Он улыбнулся, чуть театрально. - Расскажи же нам, как выглядело покорение Британии глазами простого солдата.

Катон промолчал, обдумывая ответ. В высших кругах Рима это уже давно не было секретом: Нерон презирал своего приёмного отца. Но при всём своём презрении он был вынужден публично чтить память Клавдия – без этого его власть теряла бы легитимность. А вместе с наследием Клавдия он унаследовал и его главное достижение – вторжение в Британию. Подорвать одно – значило подорвать и другое.

Катон понимал, что попался в ловушку: стоит хоть словом намекнуть на сомнение в заслугах Клавдия, и его можно будет обвинить в неуважении к предкам императора. Только Нерон имел право высмеивать своих предшественников, а вот кому-то вроде него – нет.

К тому же Катона кольнуло раздражение: «глазами простого солдата» - словно его двадцать лет службы и чин префекта не стоили ничего. Но раздражение нужно было проглотить. Даже тень досады могла показаться дерзостью.