Все взгляды обратились на двух офицеров. Катон почувствовал, как Макрон напрягся рядом, а сам он мгновенно собрался с мыслями. Если есть хоть малейший шанс склонить Нерона к миру – его надо использовать.

- Да, мы с центурионом служили в Сирии, Иудее и Армении. Корбулон отправлял меня и в Парфию, к их царю. Префект Бурр прав: дело не только в численности. Нельзя сомневаться, что наши солдаты – лучшие в Ойкумене. Один на один они перебьют любую армию, которую Парфия выставит в правильном сражении. Но сперва придётся пройти без дорог и троп по пустыням под беспощадным солнцем днём и в леденящий холод ночью, страдая от жажды. К моменту встречи с врагом войско уже будет небоеспособно.

- И это ещё не всё. Я сталкивался с парфянами. Они не воюют, как мы. Они умеют отдавать пространство, чтобы выигрывать время, изматывая врага до основного удара. Их конные лучники будут методично выбивать нас на марше. Пошлём конницу за ними, они уведут её прямо под копья тяжёлой кавалерии-катафрактов, которые сметут наших всадников, как волна разбивает лодку о скалу. Они примут бой только тогда, когда наши люди будут обессилены, изнурены жаждой и голодом, когда ряды поредеют. А когда этот момент наступит – будет уже слишком поздно. И отступить тоже не удастся. Об этом армия Красса узнала на своей шкуре…

Катон сделал паузу и заключил.

- Цезарь, с учётом того, что мы с центурионом видели и пережили, я бы советовал выбрать мирный путь. Пусть Армения будет нейтральной. Вас могу уверить в одном: царь Парфии никогда не согласится позволить ей стать вассалом Рима.

- Вот почему Армения должна быть нашей! - взревел Нерон, глаза его расширились от ярости. - Я – император! И моей волей Армения будет принадлежать Риму. Мы не можем позволить какой-то помеси варвара, псу из пустыни бросать вызов воле Цезаря. Ты говоришь о мире, хотя любой дурак видит, что для толпы это будет выглядеть как позорная сдача. Этого ты добиваешься?

Катон понял, что ещё одно неверное слово может стоить ему жизни – и, возможно, Макрону тоже. Он промолчал, лишь не отводя взгляда от Нерона, пока тот не перевёл внимание обратно на Бурра.

- Неужели я один здесь обладаю мужеством сделать то, что необходимо, чтобы защитить славу Рима? Никто не выступит за честь нашего народа?

Как по команде, Тигеллин вскочил на ноги.

- Прогоните парфянское посольство, Цезарь! Пусть передадут своему царю, что Рим не склоняется под их волю. Скажите им, что Рим не ведёт переговоров с варварами. Если должен быть мир, то только на условиях, которые диктует Цезарь. В противном случае им предстоит война, какой мир ещё не видел!

Его прихлебатели тут же закивали, поддерживая выступление, а Нерон поднял подбородок с холодным удовлетворением и жестом велел Тигеллину садиться.

- Что ж… Наше послание Парфии таково. Армения будет аннексирована Римом. Если Парфия согласится – будет мир. Если нет – будет война. - Он кивнул писцу, сидевшему на табурете сбоку. - Запиши это и передай главе парфянского посольства. И скажи ему, что он и его люди должны покинуть Рим до конца дня, если хотят избежать моей ярости. Иди!

Писарь в спешке закончил запись, сложил свои письменные принадлежности в суму, поднялся, поклонился и, пятясь, вышел из зала. Катон оглядел остальных советников и увидел отчаяние на лицах Бурра, Сенеки и тех, кто думал так же. Тигеллин же, напротив, едва скрывал удовольствие от того, что оказался в унисон с императором. Было ясно: благосклонность Нерона сместилась в его сторону, и вспышка честности Бурра обошлась ему очень дорого.

- Остался ещё один вопрос, который нам предстоит решить сегодня, мои друзья. - Нерон повернулся к Октавии, которая всё это время сидела неподвижно, пережидая бурю. Несомненно, подумал Катон, надеясь, что её забыли и не заметят. Она вздрогнула, когда взгляд императора упал на неё, как ястреб, бросающийся на добычу из солнечного неба. Она сжалась, будто стараясь стать меньше, пока он продолжал буравить её глазами. Катон почувствовал вспышку омерзения, увидев на лице Нерона почти животную радость от предстоящей жестокости, а Поппея в это время небрежно бросила в рот последнюю виноградину и швырнула голую веточку на пол перед ложем.

- Нам стало известно, - продолжил Нерон, - что друзья и сторонники моей бывшей жены пытались настроить народ против меня. Это, конечно же, измена. А измена карается смертью. Однако из уважения к памяти её отца, божественного Клавдия…

Он сделал паузу, наслаждаясь ухмылками и льстивым смешком тех, кто отозвался на его ядовитую иронию.

- …и из симпатии, пусть и незаслуженной, которую до сих пор питают к ней некоторые плебеи, я пока даровал ей милость.

- Началось, - пробормотал Макрон.

- Но, - продолжил Нерон, - вместо того чтобы вести себя как кроткий образец добродетели, кем она притворяется, я недавно узнал, что моя бывшая жена, пока состояла в браке со мной, состояла в тайной, незаконной связи.

- Нет! - вскрикнула Октавия. - Это ложь!

- Молчать! - рявкнул Нерон, ткнув в неё пальцем. - Ты заговоришь, когда я скажу. Осмелишься перебить меня ещё раз – прикажу преторианцу заткнуть тебе рот кляпом. Твоё слово будет тогда, когда тебя будут судить.

Октавия бессильно откинулась в глубину ниши.

- Так-то лучше. Как я и говорил… связи с человеком низкого происхождения из моего дома. И более того, эта связь продолжается по сей день. И имя любовника моей бывшей жены стало мне известно сегодня. Имя человека, который сейчас находится здесь, среди нас.

Он сделал театральную паузу и медленно провёл взглядом по лицам сидящих перед ним. Каждый ощутил, как холодный страх сомкнулся у него под рёбрами. Наконец Нерон поднял глаза к потолку и вздохнул.

- Можешь прекратить своё представление, Эвкаен. В обоих смыслах.

Звук флейты оборвался. Музыкант издал сдавленный, дрожащий голос.

- Цезарь?..

- Ты слышал меня. Именно ты – коварный мерзавец, который совершил прелюбодеяние с Октавией.

Катон видел, как кровь отхлынула от лица музыканта. Эвкаен задрожал.

- Нет! Нет! Это неправда! Цезарь, клянусь жизнью, это ложь!

- Значит, ты называешь меня лжецом? - спокойно спросил Нерон.

Слишком поздно Эвкаен понял ловушку и в панике попытался выбраться из неё.

- Нет, Цезарь. Конечно нет.

- Тогда, если это не ложь, - значит, правда.

Движение в стороне привлекло взгляд Катона: он увидел, как Октавия поднимается на ноги. Она раскрыла рот, чтобы возразить, но Поппея швырнула в неё серебряный кубок – промахнулась всего на палец – и завизжала.

- Молчать, шлюха! Тебя предупредили, что будет, если ты заговоришь. Сядь, пока тебя не привязали.

Катон, Макрон и остальные сидели неподвижно, словно окаменев, наблюдая, как обвинённый музыкант дрожит, как новорождённый ягнёнок, с одной стороны от Нерона и его любовницы, а с другой – Октавия смотрит на всех с отвращением. Собрав всю смелость и решимость, она заговорила.

- Делайте со мной что хотите. Но знайте одно: до последнего вздоха я буду говорить правду. Я никогда не была прелюбодейкой. В отличие от тебя, Нерон. Ты развратничал на протяжении всех мучительных лет нашего брака, совокупляясь с любой женщиной, достаточно глупой, чтобы раздвинуть ноги перед тобой, и насилуя тех, кто не желал подчиниться. Ты – отвратительное чудовище и тиран, такой же самодовольный и тупой, что веришь каждому слову лести, которой тебя осыпают твои прихлебатели. Меня передёргивает, когда я вспоминаю твои руки у себя на теле в те, к счастью, редкие разы, когда ты пытался меня оплодотворить. Когда-то я винила себя, что не могу подарить тебе наследника. Теперь же я рада, что не смогла. Я бы не хотела приносить в этот мир ребёнка, в чьих жилах текла бы твоя гнусная кровь.

- Видите?! - взревел Нерон. - Видите, как она говорит измену?! Вы все свидетели. Она сама осудила себя своими словами!

Он повернулся к ближайшему преторианцу.

- Уберите эту суку отсюда! Бросьте её в темницу, пока я решаю, что с ней делать.

Преторианцы исполнили приказ мгновенно, словно только и ждали его, подумал Катон. Они схватили её за руки, и один из них зажал ей рот, чтобы она не могла больше произнести ни слова, пока её волокли из комнаты.

Нерон повернулся к Эвкаену.

- Раз вы оба отрицаете обвинение, единственный способ добраться до правды – пытка. Если у тебя есть хоть капля рассудка, сознайся сразу. Если же нет, то, даже если переживёшь допрос, играть на флейте ты уже не сможешь. Скорее всего, превратишься в слепого калеку или же попрошайку на улицах, если я хоть немного понимаю методы наших императорских палачей. Стража, уберите его с глаз моих. Заприте в камеру рядом с Октавией, чтобы она слышала его крики и его неизбежное признание.

Прежде чем преторианцы успели двинуться, Бурр поднялся со своего места и расправил плечи.

- Стоять!

Солдаты замерли, и Катон увидел в этот миг: их первое, автоматическое послушание направлено не императору, а командиру. Нерон мог назначать или смещать префекта, но приказы они принимали от Бурра. Катон заметил, как страх мелькнул в глазах императора, но Бурр заговорил раньше, чем тот успел что-то ответить.

- Цезарь, это неправильно. То, что вы делаете с Октавией, - безнравственно и неразумно. Каждый в этой комнате это знает, даже если молчит. Вы получили то, чего желали. Развод завершён, вы можете жениться на Поппее, и когда родится ваш ребёнок, весь Рим разделит вашу радость и будет праздновать это событие. Нет нужды преследовать вашу бывшую жену. Какой толк делать из неё мученицу? Народ Рима любит её – от последнего уличного нищего до самых почтенных сенаторов. И не без причины. Она не представляет для вас угрозы и желает лишь прожить свои дни в мире. Почему вы не можете позволить ей это сделать?

Вопрос повис в воздухе. Нерон был слишком ошарашен дерзостью префекта преторианцев, чтобы ответить, а его советники были слишком напуганы, чтобы позволить себе хотя бы вдохнуть глубже.

- Я был, и всегда буду, вашим верным слугой, Цезарь. Я говорил вам правду так, как есть, и в те редкие минуты, когда я не соглашался с вашими решениями, я делал это из заботы о вашей славе. Поэтому сейчас я говорю вам прямо, перед вашими советниками: вы поступаете неправильно. Хуже – вы совершаете ошибку. Какими бы ни были ваши личные мотивы, прошу, отбросьте их и подумайте о том, как это будет выглядеть в глазах народа. Они будут сомневаться в вашей мудрости. Они осудят ваше отношение к Октавии. Их неодобрение обратится в презрение, презрение – в гнев, гнев – в насилие. И никто из нас не знает, куда это может привести. Оставьте Октавию. Отпустите Эвкаена. Сошлите его, если хотите. А если нет…

Бурр не закончил фразу – в этом не было нужды. Угроза прозвучала достаточно ясно, даже без слов.

Лицо Нерона побледнело, губы дрожали. Нельзя было понять – от ярости или от страха, или и того, и другого сразу. Поппея наклонилась к нему и прошептала что-то на ухо, одновременно беря его за руку и поглаживая тыльную сторону большим пальцем, словно успокаивая ребёнка. Император не сводил глаз с Бурра, пока слушал её. Когда она закончила, он кивнул и снова опустился рядом с ней на ложе. Он глубоко вздохнул и лишь потом спокойно обратился к префекту.

- В знак благодарности за долгие годы твоей службы и потому, что болезнь твоя прогрессирует, я готов закрыть глаза на то, что ты сейчас сказал. Болезнь часто туманит людям разум, и ты сейчас не в себе, Бурр. Это всем очевидно. Однако… может быть, в твоих словах есть крупица мудрости. Мне нужно время, чтобы всё обдумать, прежде чем решу, что делать с Октавией. Да, порой я действительно склонен действовать слишком поспешно, не вникая в последствия. Я рад, что среди моих советников есть те, кто обладает мужеством говорить со мной прямо – как ты. Пока что она останется под стражей во дворце. О её судьбе я объявлю, когда учту все обстоятельства. Ты устал, старый друг. Тебе нужен отдых. Оставь свои обязанности чиновникам и возвращайся в штаб преторианцев. Сложи свои заботы до конца месяца, и вернёшься к службе, когда наберёшься сил. Иди.

Плечи Бурра поникли в смирении. Он поклонился и повернулся, чтобы выйти из зала. Нерон дождался, пока он уйдёт, и лишь тогда обратил взгляд на остальных.

- Пусть никто из вас не думает, что я потерплю подобную дерзость ещё раз. Как бы ни были справедливы слова Бурра – я Цезарь. Я решаю, что лучше для меня, для моего народа и для Рима. Никто другой. Советую помнить это, чтобы подобного не повторилось. Вы тоже свободны. Убирайтесь.

Катон, Макрон и остальные поднялись, поклонились и, пятясь, отошли на несколько шагов, затем повернулись к выходу. Катон задержался и вышел последним. Он увидел, как Поппея тянется за новой виноградной гроздью. Эвкаен убрал флейту в футляр и собирался следовать за всеми, но его остановил короткий, резкий приказ Нерона.

- Не ты.

Император указал на ближайшего преторианца, затем на Эвкаена – и Катон не сомневался в том, какая судьба ждёт музыканта.

******

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

- Святой сраный Юпитер, - выдохнул Макрон, когда они покинули дворец и начали спускаться к Форуму. - Что там творилось у Бурра в голове? Он что, жить устал?

- Ты видел, в каком он состоянии. Думаю, ему остались недели… может, даже дни. Возможно, он уже перестал бояться последствий, когда речь идёт о правильном поступке.

- И всё же… скажу честно, впервые в жизни он меня по-настоящему впечатлил. Никогда бы не подумал, что у старика Бурра яйца из железа. Ты видел выражение на лице Нерона? - Макрон присвистнул. - Думаю, никто в той комнате это не забудет. На миг я решил, что он сейчас прикажет подать голову Бурра на блюде той его бабе. А Поппея? Ледышка ходячая, долбанная Медуза. У такой сердце никогда не растает. Даже не знаю, кого мне бояться больше – Нерона или её.

- Бояться нужно обоих. А если добавить к ним Тигеллина, эта троица будет капать свой яд на управление Римом каждый по капле. Они проигнорируют всё, что сказал Бурр про Октавию. Поппея хочет убрать соперницу, которую обожает народ. Тигеллин хочет столкнуть Бурра в сторону, чтобы занять его место префекта преторианцев, и он не собирается ждать, пока болезнь добьёт его. А Нерон хочет ровно то, что эти двое внушат ему хотеть. - Катон покачал головой. - Боги! Когда мы возвращались из Британии, я меньше всего ожидал, что придётся выживать, барахтаясь в дворцовой вязкой жиже.