Голова колонны уже вырвалась из окружения и достигла улицы. Хотелось ускорить шаг, но это разорвало бы строй, и противник немедленно этим воспользовался бы – разделил бы солдат и перебил по частям.

- Помедленнее, Юпитер вас в задницу! - рявкнул Катон на людей по бокам от него и на Макрона, когда те чуть вырвались вперёд. - Держать строй!

Как только они вышли на улицу, он поискал Макрина и приказал тому занять место во главе центурии и регулировать темп, пока он с Макроном будет удерживать хвост колонны, оказавшийся под усиленным давлением. Продвигаясь по центру колонны, они добрались до группы, сопровождавшей мальчишек.

Двое младших рыдали от ужаса. У одного на плече была рана – попал кирпич или черепица. Яркая кровь стекала по тонким рукам, оставляя за собой тёмно-красный след. Старший, Урсон, висел безвольно между двумя солдатами Катона. Его голова была вся в крови. У Катона сжалось нутро, когда он поднял подбородок мальчика и увидел закатившиеся глаза и отвисшую челюсть.

- Дерьмо…

Он попытался нащупать пульс на шее, но это было невозможно – слишком плотная давка вокруг. Урсон был тяжело ранен, если не мёртв. Лучше отдать его родителям, чем тащить в лагерь.

Как бы Катону ни было неприятно дарить Буллону такую победу и подрывать авторитет городских когорт, он понимал, что сейчас важнее остановить бойню и не допустить новых жертв.

- Отпустить их! - крикнул Катон так, чтобы услышали все вокруг. - Буллон! Мы освобождаем мальчишек! Прикажи своим отходить! Сейчас же!

Повисла пауза, прежде чем раздалось рычание главаря.

- Отставить, парни! Хватит.

После последних обменов ударами люди Буллона отступили, настороженно отступая на несколько шагов. Площадь погрузилась в напряжённую тишину, пока Буллон не протиснулся вперёд и не ткнул мечом в сторону Катона.

- Я хочу своего пацана. И его дружков.

Катон присел над двумя младшими.

- Твоему сыну нужна помощь. Несите его к отцу.

Он помог уложить руки Урсона на плечи его людей; те ухватили складки туники юноши и, спотыкаясь, поплелись через разомкнутый солдатами проход.

- Парень в плохом состоянии, - тихо сказал Макрон. - Надеюсь боги сохранят его живым. Иначе всё пойдёт намного хуже.

Катон кивнул.

- Надо уходить.

- Сомкнуть ряды! - приказал Макрон, и центурия быстро свернула строй. - Шагом!

Они уверенно вышли с площади именно в тот момент, когда Буллон кинулся к сыну. За его спиной мелькнуло движение – его жена бросилась вперёд, но, увидев окровавленную голову Урсона, остановилась и прижала руку ко рту. Когда мальчика уложили на землю, Буллон склонился над ним, затем метнул взгляд в сторону Катона.

- Что вы, ублюдки, с ним сделали?!

- Это не мы! - крикнул Катон в ответ. - Он получил удар от одного из ваших наверху. Был бы жив-здоров, если бы вы не подняли эту заваруху…

Буллон осторожно поднял сына, голова мальчика безвольно откинулась, руки и ноги болтались в воздухе.

- Освободите дорогу! Моему мальчику нужна помощь! Камилла! Тащи врача! Быстро!

Он сделал лишь несколько шагов, когда его жена вдруг издала звериный вопль, схватила окровавленный топорик, брошенный кем-то в бою, вскинула его над головой и ринулась на хвост колонны.

- Вы, скоты! Вы моего сына убили! Я вас всех, ублюдков, перережу!

Она бросилась за ними по улице, одной рукой приподнимая подол своей столы, лицо искажено бездонной яростью. Задний ряд развернулся к ней и поднял щиты непрерывной линией, пятясь назад под команды опциона. Мгновение спустя женщина настигла их и яростно ударила топориком по щитам – глухие удары разносились эхом по тесным стенам улицы. Она преследовала их ещё несколько шагов, затем остановилась и повернулась к толпе, наблюдавшей с площади.

- Чего вы, на хрен, тут стоите?! - взвизгнула она. - Они моего Урсона убили! Сына Буллона! Почему, никто ни хрена не сделает, вы, поганые трусы?!

Она развернулась обратно, тяжело дыша, и снова пошла в атаку. За её спиной Катон заметил, что некоторые из головорезов двинулись вперёд. Он понимал: нужно остановить этот фарс, пока ещё кто-то не пострадал.

Он подошёл к заднему ряду, выбрав момент так, чтобы просочиться меж солдат сразу после нового удара по щиту. Женщина уже поднимала топорик, но Катон схватил её за запястье одной рукой, а другой мгновенно выбил оружие.

- Достаточно! Мальчишек ты получила, Камилла. Иди назад и займись сыном.

Она бешено смотрела на него и пыталась вырваться, заставив Катона схватить её и за другую руку. Она извивалась, как разъярённая кошка, и ударила его ногой по голени. К счастью, вскользь. Она прошипела и плеснула ему в лицо слюной, затем дёрнула головой и попыталась укусить его за предплечье.

- Хренова ведьма! - рыкнул он, разжав правую ладонь и врезав ей по щеке. На миг она застыла, ошарашенная, но затем сузила глаза и замахнулась. Катон снова поднял руку.

- Не вынуждай! В следующий раз я тебя уроню, и ты больше не поднимешься!

Она замерла, затем прорычала.

- Ты за Урсона ответишь, гад!

- То, что с ним случилось, – твоя вина, - резко отрубил Катон. - Этого всего бы не было, если бы не ты. Твой сын был бы цел, как и мои люди, и твои. Вон отсюда! Убирайся от меня. Если ты или твои дружки попробуете ещё хоть что-то – отвечать будешь ты. Я вернусь сюда с людьми и выловлю каждого, и клянусь богами – пощады не будет.

Она увидела ярость и враждебность в его глазах и попыталась отступить. Катон ещё крепче сжал её запястье, показывая, что настроен решительно, а затем резко отпустил. Женщина пошатнулась и едва не упала. Первый из людей Буллона подбежал и подхватил её, но она тут же оттолкнула его.

- Отстань, придурок!

Катон развернулся и быстрым шагом направился обратно к строю. Позади него женщина тяжело дышала секунду, а затем выкрикнула.

- Молись, чтоб с моим мальцом всё было хорошо! Если он сдохнет, так клянусь Юпитером Наилучшим Величайшим, я тебя найду и голыми руками убью! Плевать, сколько времени уйдёт – я переломаю кости тебе, твоей семье и всем твоим людям! В могилу загоню…

******

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

В последующие дни Катон стал ещё более настороже, водя патрули по улицам. Угроза со стороны жены Буллона тревожила его всерьёз. Одно дело, когда какой-нибудь варвар на дальнем рубеже клянётся лично свести с тобой счёты, и совсем другое, когда под удар могут попасть Луций и Клавдия. Он не сомневался в возможностях римских банд. Захотят и найдут любого, в городе или в его окрестностях.

Катон чувствовал облегчение от того, что ещё после ужина у Веспасиана отправил Клавдии послание с предупреждением: смотреть в оба и обращать внимание на любых чужаков, появлявшихся у виллы или в ближайшем поселении. Он также просил выделить людей для охраны самой виллы и следить, чтобы Луций ни на миг не оставался без присмотра. Макрон тоже предупредил Петронеллу – на случай, если Буллон выяснит, кому принадлежит дом в Риме, и решит нагрянуть туда со своими головорезами.

Однако никаких признаков того, что Буллон ведёт на них охоту, так и не появилось, и спустя десять дней тревога Катона начала понемногу отступать. Мысли снова сосредоточились на его главной обязанности – поддержании порядка. Зерно больше не нормировали, поскольку поставки в город наладились, и напряжение в толпе слегка спало. Всё ещё ходили слухи, что в кладовых дворца не осталось запасов, но пока зерно выдавали регулярно, такие пересуды большого вреда не приносили. «И всё же», - размышлял Катон, - «стоило случиться серьёзному сбою с поставками, и недовольство вспыхнет моментально. Истина, старая как мир: любая цивилизация, хоть самая утончённая и дисциплинированная, отделена от бунта всего несколькими пропущенными приёмами пищи. И Рим, при всём своём величии, не был исключением».

Жизнь изо дня в день, под гул едва сдерживаемой ярости толпы, которая в любой момент могла сорваться и перейти в открытое кипение, ложилась тяжким бременем на командира, офицеров и рядовых городских когорт. Бременем, от которого Катону стало хоть немного легче, когда Тигеллин перевёл центуриона Макрина на службу в императорский дворец.

Напряжение на улицах усугублялось легкомысленным обращением Нерона с Октавией и тем, как бесстыдно он выставлял Поппею напоказ. Несмотря на то что зрелище в Большом цирке ненадолго отвлекло толпу от тревог из-за зерна, вид императора, умиляющегося своей любовнице, вызвал насмешки и выкрики с требованием изгнать Поппею. Сначала Нерон делал вид, что не замечает, но на третий, заключительный день представлений его всё-таки довели.

Когорта преторианцев ворвалась в самый шумный сектор трибун, размахивая дубинками, и разогнала народ, уложив десятки и ранив сотни. Остальные зрители вскочили на ноги и взвыли от возмущения, но тут в проходы вошли новые преторианцы и встали перед толпой. Крики постепенно стихли, и люди молча смотрели на избиение, пока Нерон не поднялся со своего ложа, чтобы обратиться к ним. Это, заявил он, предупреждение каждому, кто осмелится оскорбить женщину, которую он избрал новой императрицей. Отныне все обязаны проявлять к ней верность и любовь или же расплачиваться.

Результат того дня был предсказуем: настроение римлян, и без того измотанных удушающей жарой слишком раннего лета, поднялось до точки кипения. Дождя не было больше месяца, и накопившаяся в сточных каналах вонища, поднимаясь из люков, будто оседала на каждом здании, заполняя каждую улицу, так что каждый вдох напоминал о грязи, в которой живёт народ. Казалось, будто над Римом тяготеет проклятие, и сами боги отвернулись от города. Летний мор, ежегодно уносящий стариков и слабых, в этот раз был куда свирепее, и каждый день сотни тел увозили на захоронение в бескрайние некрополи вдоль дорог, тянувшихся прочь от Рима. Дым погребальных костров поднимался тонкими струями к суровому лазурному небу без единого облачка.

Внутри городских стен те, кто мог, избегали улиц и открытых мест в самые жаркие часы дня. Бездомные укрывались в тени пыльных деревьев среди выжженной травы общественных садов, отдыхали или спали, пока не спадал невыносимый зной. Лишь богачи могли позволить себе передышку, уезжая из Рима в усадьбы на прохладных холмах или на приморские виллы. В другое время и Нерон последовал бы их примеру, но угроза в городе была столь ощутимой, что его советники, включая Катона, убедили его остаться в столице, чтобы народ видел, что и он разделяет их тяготы.

Но всё это было не более чем жест доброй воли: дни Нерон проводил под тенями тентов, натянутых над дворцовыми террасами и садами, растянувшись на мягких ложах, пока рабы обмахивали его опахалами и охлаждали ему горло смесью воды и вина, остуженной льдом из кладовых глубоко под дворцом.

Когда май подходил к концу и жара не думала отступать, Катон и Макрон направились во дворец на ежедневное совещание, которое Цезарь проводил, чтобы отслеживать положение с зерном и настроение в народе. День уже выдался длинным. Городские когорты арестовали больше пятидесяти человек после того, как огромная толпа собралаcь у дома торговца, про которого ходили слухи, что он прячет зерно. Толпа смела телохранителей, ворвалась в его дом, перебила самого торговца, его жену, детей и почти всю прислугу. Когда Катон явился с Макроном и двумя центуриями, чтобы окружить дом, погромщики всё ещё занимались грабёжом. Арестованных отвели в переполненные камеры Туллианума – ждать своей участи.

Держа шлемы под мышками и обливаясь потом, оба офицера поднялись по пандусу от Форума ко дворцу.

- А это точно обязательно, чтоб я с тобой тащился? - проворчал Макрон. Он устал, скис от жары и мечтал поскорее попасть домой – к жене и дочери. После столкновения с Буллоном он опасался за их безопасность. - Не думаю, что в этом сборище я скажу что-то, чего ты сам не можешь сказать за двоих. Да и вообще, после той истории во время шторма я бы предпочёл затаиться.

- Мне нужно, чтобы ты был рядом. Нерон знает твою физиономию и вспомнит, как ты спас ему жизнь несколько лет назад.

- Ты тоже тогда немалую роль сыграл, парень.

- Тем лучше, - отозвался Катон. - Значит, у нас будет вдвое больше шансов, что он посмотрит на нас благосклонно. И потом, если со мной что-нибудь случится, ты должен будешь сразу сообщить Клавдии. Не хочу, чтобы она или Луций оставались на вилле, если люди Нерона внезапно явятся конфисковывать имущество.

Макрон бросил на него сомнительный взгляд.

- Думаешь, дело может дойти до этого?

- Кто ж его знает… Пока Нерон считает, что я ему нужен, я в безопасности. Но так будет ровно до тех пор, пока кто-нибудь не нашепчет ему что-нибудь против меня.

- Кто-нибудь вроде Тигеллина или Поппеи?

- Именно. Или пока ему не понадобится козёл отпущения, которого можно швырнуть толпе. В любом случае, ощущение такое, будто живу за одолженное время. Так что, если со мной что-то случится…

- Я сразу передам весть Клавдии, - пообещал Макрон, - прямо после того как найду лучшие кувшины в твоём винном погребе и опустошу твой денежный сундук.

Катон тяжело, но терпеливо вздохнул.

- Приятно знать, что меня будут так скорбно оплакивать.

Преторианцы на посту пропустили офицеров во дворец, и Макрон, который не был здесь много лет, поразился контрасту между нервозной, взведённой атмосферой улиц и упорядоченной роскошью окружения Нерона. Вонь трущоб, облепивших дворец, здесь перебивал сладкий запах благовоний, струившийся из небольших блюдечек, подвешенных среди стоек с масляными лампами. На мгновение это показалось приятным, но слащавый, приторный аромат быстро стал почти таким же отвратительным, как всепроникающая вонища города снаружи.

Убранство, которое Макрон помнил ещё со времён Клавдия, сменилось пёстрыми настенными тканями и золотыми росписями, щедро украшенными дорогими золотыми и лазуритовыми вставками. Казалось, у императора был ненасытный аппетит на золото, при полном отсутствии понимания того, что подобное богатство скорее кричит о безвкусице, чем свидетельствует о тонкости.