Если только они сами не окажутся настолько глупы, чтобы навлечь на себя гнев императора.

Добравшись до края ипподрома, он увидел, что Тит, старший сын Веспасиана, заметил его и вполголоса сказал что-то отцу. Веспасиан повернулся, и его широкое, простоватое лицо расплылось в приветливой улыбке.

- Катон! Ах, я так надеялся, что ты присоединишься к нам! Идём, садись, вот здесь, рядом со мной. Тит, налей нашему гостю вина.

Катон принял кубок и сел рядом с сенатором. Кивнул Пизону, пока Веспасиан представлял остальных спутников, - но имена вылетали у него из головы, едва будучи произнесёнными. Его куда больше занимало, как подступиться к Веспасиану с вопросом о том, кто стоит за пожаром.

Последовало немного пустой болтовни об ожидающихся гладиаторских поединках, были сделаны ставки. Хозяин кратко рассказал, откуда он знает Катона, и вспомнил их первую встречу, когда оборванный Катон явился в каструм³⁶ Второго легиона на рейнской границе, сжимая в руках рекомендательное письмо от одного из секретарей императора Клавдия. Это был далеко не лучший момент в жизни Катона, и обычно он корчился от стыда, вспоминая собственную юношескую наивность. Но сейчас его это ничуть не трогало. На кону стояло слишком многое, чтобы позволить себе уязвлённую гордость.

На ипподроме работники быстро убрали окровавленный мусор утреннего представления, хотя со слоном у них всё ещё возникали трудности – не могли протащить тушу через служебные ворота под трибунами. В конце концов они бросили это дело, оставив серую массу там, где она рухнула, надеясь, что она не станет помехой для дальнейшей программы.

На платформе, тянувшейся по вершине центральной оси иподрома, появилась фигура – под фанфары дюжины преторианских буцинаторов. Разговоры в один миг стихли: все глаза обратились к человеку, который поднёс к губам рупор и заговорил – отчётливо, громко, в манере опытного глашатая.

- Великий Цезарь и граждане Рима! Приветствую вас! Через час начнутся первые гладиаторские поединки сегодняшнего дня!

Толпа взревела одобрением, раздались аплодисменты; глашатай ждал, пока шум уляжется, затем продолжил.

- А пока, по воле Цезаря, вас ожидает казнь нескольких гнусных преступников. Первый из них удостоится чести повторить судьбу славного Гая Муция Сцеволы³⁷!

Толпа снова взревела, а затем, полная нетерпеливого ожидания, стихла, когда на центральный гребень арены подняли большой жаровню и разожгли огонь. Четверо служителей втащили узника по ступеням и приковали его лодыжки к железным кольцам поблизости, после чего защёлкнули кандалы на его правом запястье. Затем двое быстро обошли огонь вокруг, взяв в руки конец цепи, соединённой с кандалами, и приготовились.

Веспасиан заговорил ровно настолько громко, чтобы Катон услышал.

- Знаешь, за что этот человек осуждён?

- С чего бы мне знать?

- Тогда расскажу. Его поймали за тем, что он, перебрав лишнего, на задней стене храма выводил похабные рисунки. Говорят, весьма точное изображение Нерона, которого отхлёстывает Поппея. За это его схватили вигилы, доставили во дворец, пытали и приговорили к смерти. Я узнал об этом лишь потому, что его отец – один из моих вольноотпущенников – умолял меня вмешаться, попытаться спасти сыну жизнь. Я сделал всё, что мог, но… - он развёл руками, указывая на человека, ожидающего начала мучений. - Хорошо, что ты тут и видишь своими глазами. Такова судьба тех, кто смеет насмехаться над Цезарем.

Катон взглянул в сторону и увидел, как Нерон даёт знак начать казнь. В ту же секунду служители рванули за цепь, вытягивая руку осуждённого над огнём жаровни. Толпа молча следила, как плоть начинает запекаться. Некоторое время он напрягал каждую жилку, стараясь преодолеть боль и не закричать. Катон предположил, что ему пообещали пощаду, если он выдержит пытку, подобно Сцеволе, который когда-то держал кулак над пламенем, демонстрируя царю Ларсу Порсенне доблесть римлян.

Но мужество покинуло беднягу: он взвыл, заёрзал, когда его рука почернела и покраснела, а кожа скрутилась пузырями. Над ареной разнёсся рёв насмешек – толпа орала, пока несчастный метался и выл, пока наконец не обмяк. Тотчас его рывком поставили на ноги, и служители с противоположной стороны жаровни потянули цепь ещё дальше вперёд, так что в пламя попали его голова и плечи.

Катон отвернулся и лишь тогда заметил, что рука, державшая кубок, дрожит. Он сжал её другой рукой, поставил кубок и полуобернулся к Веспасиану.

- Собственно, я пришёл поговорить с вами о пожаре.

- Вот как? - приподнял бровь Веспасиан.

- Где-нибудь мы могли бы поговорить наедине?

- Ты хочешь, чтобы я бросил своих гостей? - Веспасиан изобразил оскорблённый вид.

- Господин, давайте без притворных любезностей и игр. Вы прекрасно понимаете, о чём я.

- Не уверен, что понимаю, но ради тебя потерплю. - Сенатор поднялся и обернулся к своим спутникам. - Прошу извинить. Надо обсудить дело там, где можно услышать друг друга как следует. Я скоро вернусь.

Он повёл Катона к крытому пролёту лестницы, уходившей вниз в глубину трибун. Внизу тянулся коридор, уходящий в обе стороны, освещённый арками, выходившими на широкую улицу снаружи. По коридору сновали несколько фигур – в основном рабы – неся кувшины с вином и корзины с угощением. С полсотни шагов дальше у ещё одной лестницы, ведущей наверх, к императорской ложе, стояла пара преторианцев.

- Сюда. - Веспасиан указал на ближайшую арку. Они остановились напротив друг друга: Катон – в полном свете полуденного солнца, Веспасиан – в тени, привалившись к кирпичной кладке. - Итак, что тебя так гложет насчёт пожара, что ты заставляешь меня покидать своих людей?

- Мне надо знать, кто его начал.

Веспасиан смотрел на него, лицо – камень.

- Зачем? Чтобы донести во дворец и добиться чьего-то ареста?

- Мне нужно знать.

- Почему спрашиваешь у меня? Хочешь сказать, что я к этому причастен?

- Это вы скажите.

Брови Веспасиана сдвинулись, он шумно втянул воздух.

- Осторожнее с обвинениями, Катон. Твоё нынешнее положение при Нероне долго не продлится. Когда он от тебя устанет, а это обязательно случится, на кого ты тогда рассчитываешь? С тех пор как мы расстались в Британии, я следил за твоей карьерой и всегда говорил о тебе хорошо перед старшими офицерами, которых знаю. До сих пор ты оправдывал то влияние, которое я приложил, чтобы продвинуть тебя. Так что прости, если найду твоё нынешнее обвинение не только неблагодарным, но и оскорбительным.

Слова бывшего командира больно его задели, но Катону нужна была правда, и он продолжил:

- Господин, я вас не обвинял. Я спросил, знаете ли вы, кто начал пожар.

- Да ты фактически и обвинил, - отрезал Веспасиан. - Однако, ради того уважения, которое я питал к тебе в прошлом, отвечу прямо. Я не имею ни малейшего понятия, как начался пожар или кто его устроил. Ты примешь моё слово? Или тебе нужно, чтобы я поклялся священной клятвой, что говорю правду?

Повисла долгая пауза. Катон вглядывался в лицо собеседника, пытаясь понять, лжёт тот или нет, но Веспасиан ничем себя не выдал. Наконец Катон медленно кивнул.

- Хорошо. У меня есть ваше слово. Ради моего уважения и преданности вам я приму, что это правда.

- Ну что ж. Как великодушно с твоей стороны, - произнёс Веспасиан, и в каждом слове сочилась едкая насмешка. - А теперь, если позволишь, я вернусь к своим друзьям. К своим настоящим друзьям. Не думаю, что мы когда-нибудь ещё встретимся как таковые. Не после этого. Какая бы связь ни была между нами – командира и подчинённого, старых товарищей – она разорвана. Я искренне надеюсь, что ты выяснишь, кто был виновен в пожаре. Правда. А когда это случится, пусть этот миг всплывёт у тебя в памяти вместе со всем тем заслуженным стыдом, что должен будет на тебя обрушиться.

Он бросил на Катона взгляд чистого презрения, затем вышел из тени и зашагал прочь, не оглядываясь.

Катон дождался, пока сенатор достиг лестницы и исчез из виду. Он не мог избавиться от тяжёлого чувства утраты, прежде чем справиться с новым приступом раздражения, он ничуть не продвинулся в поисках виновных.

Если это были не Веспасиан и его круг, то кто?

Он ещё постоял на месте, обдумывая вопрос. Казалось, в Риме может действовать ещё одна группа заговорщиков – более скрытная, чем те, кто видит себя новыми «Освободителями». Если это так, город находится в куда большей опасности, чем он думал раньше.

И всё же Катон никак не мог полностью отогнать мысль, что Веспасиан солгал ему.

******

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

На следующее утро Нерон объявил, что разводится с Октавией. Глашатаи из дворца разошлись по улицам, провозглашая новость, а длинное заявление было вывешено на главных воротах императорского дворца и на большой доске для общественных объявлений на Форуме. В нём говорилось, что Нерон глубоко опечален необходимостью расторгнуть брак. Его жена описывалась как верная и любящая, воплощающая все добродетели и благородные качества, которыми славятся лучшие римские матроны. Единственный её недостаток заключался в том, что она не смогла подарить императору ребёнка и продолжить династию, ведущую начало от Августа и самого великого Юлия Цезаря³⁸.

Бесплодие Октавии, продолжало заявление, не являлось её виной. Она – лишь невинная жертва воли богов. Тем не менее император вынужден был найти новую жену, способную дать ему наследника, и он возносит благодарность Юпитеру за то, что его избранница, Поппея, носит под сердцем ребёнка. Их брак состоится при первой же возможности. А пока, в знак признательности за верность Октавии, Нерон даровал ей несколько больших поместий, чтобы она могла спокойно уйти в частную жизнь, окружённая благодарностью Цезаря, Сената и народа Рима.

- Никогда не слышал такой чуши, - фыркнул Макрон, стоя подле Катона и читая объявление. - Кто вообще поверит в это благочестивое дерьмо?

Катон тревожно огляделся, но рассвет едва занимался над городом, людей ещё почти не было, и никто не стоял достаточно близко, чтобы услышать Макрона.

- Думаю, очень немногие, - ответил он. - Гораздо больше этому разозлятся, учитывая, как Нерон обращался с Октавией в последние годы.

- Обращался? Да он её гнобил! Я слышал, что он несколько раз пытался придушить её своими руками. А когда не пытался убить бедняжку – обращался с ней как с грязью. Это всем известно, парень. И сомневаюсь, что пара домишек, которые он конфисковал у других жертв, заставит народ вдруг растрогаться, как он, видимо, надеется. Да и момент выбрал – самое время! Пока чернь кипит оттого, что солдаты патрулируют улицы, он такое вытворяет…

- Точно подмечено.

До сих пор преторианцы и городские когорты умудрялись поддерживать порядок и днём, и ночью. Патрули разгоняли любые толпы, которые могли выйти из-под контроля, и отвешивали трёпку карманникам и прочим мелким преступникам, попадавшимся им под руку. После того, как несколькими ночами ранее пьяная драка вспыхнула между фанатами соперничающих колесничных команд, Нерон объявил комендантский час на время темноты. Ночные патрули назначали новые порции побоев тем, кто осмеливался бродить по улицам, нарушая запрет. Арестов больше не было – каждая тюремная камера в городе была забита до отказа после того, как норму зерна урезали меньше чем через пять дней после пожара и выступления Катона перед толпой на Форуме.

- А вот и Макрин, - сообщил Макрон, кивнув в сторону переулка, куда центурион с частью своих людей рванули в погоню за шайкой мальчишек, забрасывавших их ошметьями отбросов и оскорблениями. - Похоже, он взял пленных, - добавил он сухо.

Макрин нёс под мышками двух мальчишек, одного с каждой стороны. Катон прикинул: им было не больше двенадцати. Третьего тащили двое солдат, держась за его руки и ворот. Центурион швырнул свою ношу на землю и приказал ближайшим бойцам взять их под стражу, заламывая руки за спину. Он сам замыкал колонну, оглядываясь через широкое плечо – не следует ли за ними остальная часть банды.

Когда они вышли на Форум, он перешёл на рысь и направился туда, где Катон и Макрон ждали с остальными бойцами центурии. Солдаты поднялись со ступеней Курии и близлежащих храмов, быстро выстраиваясь в шеренгу. Они рвались обратно в лагерь – поесть и отдохнуть, – и были откровенно недовольны, что их задержали, пока Макрин со своими бойцами вновь не появился.

На лице центуриона сияло торжество, когда мальчишек бросили на колени перед Катоном и Макроном.

- Поймали их, командир. Эти мелкие ублюдки думали, что ушли от нас, но забежали в тупик. Большинство перемахнуло через стену, но этих троих мы схватили.

Макрон оглядел мальчишек. Двое – бледные, тощие, босые, в каких-то лохмотьях. Слишком запуганные, чтобы поднять голову и встретиться с ним взглядом. Третий – крупнее, одет лучше – смотрел нагло, с вызывающим выражением лица.

- Надеюсь, они не слишком вам там накостыляли, Макрин? А то, глядишь, вы бы и в передрягу попали. Девять против троих – не самый выгодный расклад.

Глаза Макрина сузились.

- Да их было не меньше двадцати, когда мы рванули за ними.

- О, ну это совсем другое дело, - протянул Макрон и повернулся к Катону. - Как думаешь? Представим его к награде?

Катон поднял руку, пресёк попытку Макрона продолжить поддразнивание центуриона. Он раздумывал о наказании. В сущности, он был больше зол на Макрина за то, что тот вышел из строя, погнавшись за шайкой. Но мальчишки сами виноваты: швыряться дерьмом и оскорблениями в солдат – просто глупость. А раз уж их поймали, отпустить без наказания он их тоже не мог.

- Что прикажете с ними сделать, господин? - спросил Макрин. - Их надо проучить. Нельзя позволять им такое и отпускать без последствий. - Он указал на пару коричневых пятен на своём плече. - Надо подать пример.

- Я отлично понимаю, центурион, - раздражённо рявкнул Катон. Он глубоко вдохнул. - Раз у них такая любовь к грязи, заберём их в лагерь и заставим вычистить латрины. Потом отпустим.