Гул собравшихся на Форуме напоминал шум прибоя, лениво накатывающего на берег. Шипящий, ровный звук – гораздо тише обычного хаоса, когда торговцы, зазывалы и жонглёры перекрикивают друг друга, пытаясь привлечь внимание. Сегодня в воздухе висело напряжённое ожидание. Катон чувствовал это кожей, пока вёл своих людей в открытое пространство, раскинувшееся в сердце огромной столицы.
Увидев колонну солдат, стоящие ближе всех к ней расступились и стихли. Катон повёл людей через мощёную площадь к ступеням, ведущим на ростру. Платформа для выступлений была построена в виде носовой части огромного боевого корабля, нависающего над Форумом. Она стояла здесь сотни лет; с неё обращались к городу самые выдающиеся – и самые одиозные – деятели Рима. Здесь объявляли великие победы, ужасные поражения, чествовали героев и клеймили предателей.
Катон чувствовал весь груз этой истории и на миг замер перед последним пролётом ступеней.
Макрон приказал людям построиться полукольцом, на верхних ступенях, что окружали широкую площадку позади ростры. Солдаты сомкнули строй, стоя в четыре ряда, с поднятыми щитами и опущенными в камень копьями.
Когда Катон вышел к краю ростры, перед ним раскрылась масса лиц, обращённых вверх с выражениями любопытства, тревоги и скрытой злости. Тишина прокатилась по толпе, как рябь по воде, и всё застыло в ожидании: что означает его появление? Сердце у него забилось быстрее, на него смотрели десятки тысяч глаз. Он бросил взгляд на террасы дворца, надеясь увидеть императора с приближёнными, хоть что-то, что отвлекло бы толпу и избавило его от необходимости начинать. Но если Нерон и остальные наблюдали, то делали это так, чтобы никто не заметил. Катон беззвучно выругался на них, затем глубоко вдохнул и поднял руки.
- Народ Рима! Я – Квинт Лициний Катон, префект городских когорт!
Голос его отразился от стен дворца, храмов и прочих зданий на Форуме, усилив каждое слово.
- Меня послал к вам Цезарь, чтобы заверить: последние языки пламени потушены, и сейчас оценивается масштаб ущерба. Цезарь повелевает….
- Зерно! - выкрикнул кто-то. - Что с зерном? Баржи сгорели, склады тоже! Нам теперь голодать?
Катон медленно покачал головой, вновь подняв руки, пока к первому крику не присоединились другие, требуя ответа.
- Тихо! - рявкнул он. - Смирите языки!
Жёсткость его голоса заставила толпу умолкнуть. Он выждал, пока снова сможет говорить так, чтобы его слышали ясно.
- Цезарь даёт своё слово: никто не останется голодным! Да, значительная часть зерна погибла в огне …
- А как же буря? - выкрикнул другой. - Флотилия, перевозившая зерно, потерпела крушение! Зерна нет!
Катон резко перехватил инициативу, прежде чем слова мужчины успели поджечь толпу:
- Это ложь! Зерна более чем достаточно, чтобы прокормить Рим! Цезарь был достаточно мудр, чтобы всегда держать запас в огромных хранилищах под дворцом! И в эту минуту квестор, ведающий зерновым довольствием, и его люди делают всё, чтобы накормить каждого из вас!
- Чушь собачья! - рявкнул кто-то. - Сам-то не захлебнись во лжи! Никакого запаса нет! Мы подохнем с голоду!
Прежде чем Катон успел ответить, гневные крики и обвинения прокатились по всему Форуму. Люди потрясали кулаками, тыкали в него пальцами, изрыгая страх и ярость. Он снова поднял руки, пытаясь успокоить толпу, но протесты только громчали.
Внезапно он выхватил меч и с силой провёл лезвием по гранитному парапету ростры. Резкий металлический скрежет рассёк шум, взметнулись искры, и крики мгновенно стихли, десятки тысяч взглядов снова уставились на одинокую фигуру на трибуне.
Катон опустил меч к бедру.
- Никто не умрёт с голоду! Цезарь дал слово! Если кто-то здесь сомневается в слове Цезаря, - выходи и скажи об этом!
Как он и рассчитывал, нашёлся ровно ноль желающих. Он выдержал короткую паузу.
- У вас есть обещание Цезаря, что он накормит свой народ. Я верю ему. Я сам видел зерно в подвалах, целые горы. Хватит на много месяцев! Нет причин для тревоги. Нет причин бояться голода. Те, кто твердит обратное, кто распространяет ложные слухи - предатели! Приспешники заговорщиков, замышляющих зло против нашего любимого Цезаря. Трусы, что выползают из тени, льют яд вам в уши, чтобы настроить против человека, который днём и ночью хлопочет о том, чтобы ваши животы были полны, а жизнь весела и щедро украшена зрелищами и дарами!
Катон поднял руку в сторону дворца:
- Даже сейчас он составляет распоряжения, чтобы ни один нечистоплотный торговец не посмел прятать зерно или взвинчивать цены, пользуясь временной нехваткой, вызванной бурей и пожаром! Он делает это для вас! Он ставит ваше благополучие выше всего! Он делает это потому, что любит вас и стремится лишь защитить вас, народ Рима.
- Чушь собачья! - рявкнул здоровяк шагах в двадцати, сложив ладони рупором. - Нерон любит только себя и ту шлюху Поппею! Его издевательства над Октавией – позор! Позорище для всего Рима!
Некоторые одобрительно загудели, но Катон видел: большинство людей побледнели от тревоги. И правильно. Такие слова могли стоить человеку жизни. Толпа заворочалась, нервно оглядываясь, будто ожидая, что солдаты за рострой вот-вот ринутся вперёд. У Катона неприятно сжался живот. По его собственному мнению, человек сказал чистую правду, но дать ситуации вырваться из-под контроля он не мог. Уже нарастал гул голосов, ритмичный, грозный, четыре чётких слога, перекатившихся через весь Форум:
- Ок-та-ви-я!- Ок-та-ви-я!
Нерон наверняка слышал этот скандирующий рев, и Катон боялся, что тот предпримет. И боялся не только за себя. Перед ним стояли десятки тысяч людей. Если префект гвардии бросит преторианцев в толпу, начнётся паника, давка, крики, а к вечеру Форум будет залит кровью как после бойни.
Катон откашлялся, сплюнул в сторону и перекрыл шум новым криком:
- Ложь говорить, будто Цезарь вас не любит! Он отдал вам множество своих садов в Риме – вам, своему народу! Когда вы страдали, он плакал вместе с вами! Его главная забота – благо Рима! А чтобы править правильно, нужен порядок, и чтобы порядок держался, нужен наследник. Госпожа Октавия благородна, добродетельна и почитаема, как немногие женщины в истории Рима. Но она бесплодна. Это её бремя. Но это и бремя Цезаря – а значит и наше бремя. Вот почему ему нужна другая – мать будущего наследника. Он делает это для вас!
Он выбросил руку вперёд, указав на толпу:
- Для вас! Для Рима! Для величайшей империи, которую когда-либо видел мир!
По лицам людей читалось замешательство, колебание настроение толпы висело на волоске. Катон понял: нужно действовать немедленно, пока чаша весов не качнулась не туда.
- Кто из вас настолько ничтожен, что повторяет гнусную ложь о честности Цезаря? Кто из вас столь труслив, что делает работу врагов Цезаря? А ведь враги Цезаря, это и наши враги! Кто из вас, не римлянин, а такая же мерзкая крыса, что шныряет по нечистотам Великой Клоаки?
Он дал своему вызову раскатиться эхом по стенам храмов и общественных зданий вокруг, обводя толпу тяжёлым взглядом, будто вызывая любого осмелиться перечить ему. Затем снова взметнул меч над головой.
- Как Цезарь дал своё слово – так и я даю своё! Я поклялся служить и защищать Рим. Всю свою жизнь я посвятил борьбе с врагами Рима и ношу на себе шрамы, чтобы доказать это. Я с готовностью отдам жизнь за Рим, за его народ и за Цезаря. И если я, отдавший столько, как и все солдаты, что стоят на границе империи, если мы готовы на такую жертву, то кто из вас рискнёт предать кровь, пролитую нами ради вас? Кто осмелится так опозорить себя, вторя воплям предателей? Кто падёт так низко, чтобы отвергнуть любовь, которой Цезарь одаряет нас?
Он отыскал глазами того самого бугая – тот пятился, вжимаясь в толпу – и ткнул в него пальцем, выкрикнув:
- Ты! Ты бы и предал!
Мужик развернулся и попытался прорваться к дальнему краю Форума. Не прошёл и десятка шагов, как кто-то врезал ему в челюсть. Затем ещё удар, и ещё – он пошатнулся, потерял равновесие и исчез под градом кулаков. Зрелище вызвало у Катона приступ тошноты, и к горлу подкатила волна стыда. Он понимал, что сам это спровоцировал. Но он же и убеждал себя: иначе нельзя. Точно так же он отдал сотни приказов, отправляя людей на смертельную опасность, - потому что долг требовал. Необходимость оправдывает ложь. Сенека, подумал он, наверняка бы так и сказал. Но для Катона эти слова были ядом, и привкус этого яда расползался во рту тяжёлой горечью, почти невыносимой.
Он взял себя в руки и заставил продолжить:
- Голодать вы не будете. Терпимости к тем, кто распускает слухи и клевещет на Цезаря, не будет. Терпимости к тем, кто пытается разжечь насилие, не будет. Раздача зерна продолжится, как и прежде, и спекулянтам, взвинчивающим цены, также не будет пощады.
Он выдержал паузу, сглотнул, теперь наступал момент, ради которого всё это затевалось:
- Так велика уверенность Цезаря в том, что зерна более чем достаточно для всего народа, что он приказал уничтожить все запасы, повреждённые пожаром. Прямо сейчас их бросают в воды Тибра вместе с прочими испорченными и обгоревшими грузами со сгоревших барж и разрушенных складов…
Над толпой повисла тишина, тяжёлая, глухая, как перед ударом молнии. Народ переваривал его слова. На одних лицах читалось потрясение, на других – страх. На третьих – злость. Но никто не осмелился выкрикнуть возражение, и Катон вовсе не собирался давать им время набраться храбрости. Он вскинул руку в салюте.
- Слава Цезарю! А теперь – расходись по своим делам!
Он бросил толпе последний суровый взгляд, затем вложил меч в ножны, развернулся и спустился с ростры, чтобы присоединиться к Макрону и остальным. Он избегал смотреть тому в глаза – слишком ярко жгло стыдом. Дело было не только во лжи о зерне. Он ощущал, как будто предал собственную честь ради шаткого мира. Если эта жертва предотвратит беспорядки и спасёт жизни, он готов был жить с позором до самого смертного одра. Но если всё же вспыхнет насилие, он будет проклят вдвойне: и перед собой, и перед всеми, кто его знал.
Макрон молчал, но смотрел на друга с такой болью и состраданием, что Катон чувствовал это почти физически. Он понимал, какой ценой далась Катону эта речь, и понимал, что ни обсуждать, ни облегчать это сейчас нельзя. Вместо этого он просто отдал честь и официально доложил:
- Ваши приказания, господин?
- Приказания… - Катон собрал мысли. - Соединяемся с Лемулом, заканчиваем выброс порчёного зерна. Потом обратно в лагерь.
***
Когда колонна добралась до Тибра, многие из тех, кто стоял в Форуме, уже успели сюда добежать. Они наблюдали, оцепенев, как солдаты на уцелевших баржах опрокидывали обгоревшие амфоры и выливали чёрные комья в стремительный поток. Другие испорченные товары отправлялись туда же. А суда, которым уже не было спасения, попросту обрезали канаты и пускали вниз по реке.
Лемул заранее получил строгий приказ не позволять своим людям ничего грабить и не позволять делать то же самое гражданским лицам. Когда Катон подошёл ближе, он увидел, как контуберний городских когорт оттеснял группу людей, пытавшихся пробраться в развалины одного из прибрежных складов. Солдаты били мародёров щитами, а тех, кто пытался рыпнуться, - гнали с выставленными остриём копьями.
Лемул заметил Катона и сразу подошёл; мужчины обменялись салютом.
- Проблемы были? - спросил Катон.
- Немного. Пришлось очистить причал и склады, прежде чем начать выгрузку зерна в реку. Популярности это нам точно не добавит, господин.
- Понимаю. Жертвы есть?
- Наши – целы. А вот остальные… - Лемул кивнул на несколько тел дальше по причалу. Катон внутренне поморщился. Когда слух об этом разойдётся по кварталам погибших, там начнут кипеть злость и обида. Ещё одна искра в хрупком пороховом погребе, который вот-вот мог обратить Рим в пепел.
- Пусть наши лекари сделают всё, что могут. Перевяжут и отправят по домам.
- Будет сделано, господин.
- Как продвигается с зерном?
Центурион огляделся.
- Со складами покончено. Осталось всего несколько барж, и дело сделано.
Катон кивнул, удовлетворённый:
- Отлично. Закончите – и возвращаемся в лагерь.
- Как все прошло на Форуме, господин?
Катон сохранил спокойное выражение лица:
- Сказано было всё, что должно было быть сказано.
Он прошёл мимо центуриона, направляясь к краю причала, будто намереваясь осмотреть разгрузку последних барж. Лемул смотрел ему вслед секунду, затем перевёл взгляд на Макрона:
- Что с префектом? Полагаю, всё прошло не так уж гладко?
- Я бы не стал на твоём месте лезть с вопросами. - Макрон скользнул взглядом по мрачной толпе, наблюдавшей за утилизацией зерна. - Чем быстрее уберёмся обратно в лагерь, тем лучше. Продолжай работу.
Лемул вернулся к своим людям, а Макрон почесал жёсткую щетину и так широко зевнул, что аж хрустнуло в челюсти. Все были выжаты донельзя, стояли на ногах только по инерции – и это в тот момент, когда огромная толпа городского люда балансировала на грани взрыва. О каком отдыхе тут могла идти речь? Да ни о каком, по меньшей мере ещё долго.
Макрон вспомнил о некоторых из самых тяжёлых кампаний в своей армейской жизни. Ирония судьбы: казалось бы, служба в великом городе должна быть спокойным, удобным назначением… а выходит, причин для большего напряжения, тревоги и бессонных ночей тут больше, чем на марше через самое сердце вражеской земли.
******
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ
Три дня спустя после пожара Нерон устроил зрелище. Дворцовые чиновники, отвечавшие за увеселения, наскоро слепили программу. В неё входили привычные номера – процессия гладиаторов, зверей и преступников, которым предстояло участвовать в боях и казнях на песке Большого Цирка, жертвоприношение богам и толкование предзнаменований жрецами- фламинами33. Затем – утро схваток и охоты: бестиарии34 выходили против зверья, а животные – друг против друга. К полудню наступало время казней: осуждённых отправляли на тот свет, разыгрывая перед толпой мифы и эпизоды из древней истории. И лишь после этого наступал главный номер дня – гладиаторские бои.