Он запрокинул голову и уставился на своих советников, будто бросая им вызов ответить. Тигеллин охотно воспользовался моментом – как Катон и ожидал.

- Цезарь, вы – любимец богов, кумир Сената и народа Рима. Если и возникает недовольство, то, как вы справедливо говорите, оно может быть лишь следствием тёмных дел, что творятся в тени. И никак иначе.

- Именно так, мой друг. Поэтому я хочу, чтобы ты и Бурр разобрались в причинах этого пожара. Пошлите своих соглядатаев по всему городу. Пусть заглянут в каждую таверну, игорный притон, бордель и на каждый рынок. Мне нужно, чтобы каждый сенатор был под наблюдением. Кто-то знает правду о том, кто за этим стоит. Случай это или преднамеренность – кто-то знает. И когда мы его найдём, мы сделаем из него пример, чтобы все поняли, какова цена провала перед Цезарем и народом Рима.

- Каждый сенатор, цезарь? - уточнил Сенека. - Это действительно необходимо?

- Без исключений. Мы выкурим этих предателей так или иначе. Бурр, Тигеллин, у вас есть приказ. Приступайте немедленно. Мне нужны результаты, и быстро. Как только поймаем виновных, я отдам их толпе, и мы оба знаем, как эти «ягнята» любят обращаться с теми, кто попадает им в лапы. Что касается остальных – хочу, чтобы ваши люди были при полном вооружении и на улицах. Никаких беспорядков. Разгонять скопления, ломать головы, хватать всех, кого заподозрите в запасании еды. Вернуться в казармы, отдать приказы. Свободны.

Небольшая группа советников поклонилась и, пятясь, начала отходить к выходу из зала.

- Префект Катон, останьтесь.

Нерон жестом велел ему приблизиться к помосту.

Сердце у Катона забилось быстрее. Он пошёл на риск, заговорив ранее, и теперь отлично понимал – его судьба зависит от успеха той хитрости, к которой он уговорил императора. И не только его судьба: если снабжение зерном рухнет или окажется слишком скудным, чтобы удержать голод на расстоянии, судьбы множества людей повиснут на волоске. Возможно, и самого Нерона. И оставалась ещё опасность, что правда всплывёт наружу – тогда молва Рима разнесёт её, как яд, и паника с насилием, которых так боялся Катон, захлестнут город.

Он подошёл к помосту, и Нерон подождал, пока остальные советники покинут зал. Тигеллин уходил последним, задержавшись в проёме, чтобы бросить Катону последний злобный взгляд. Затем германские телохранители по обе стороны закрыли двери. Император несколько мгновений смотрел на Катона почти сочувственно.

- Нет никакой надежды, что центурион Макрон жив?

- Надежда всегда есть, цезарь. Особенно когда речь идёт о Макроне.

- Ты правда в это веришь? Будь честен.

Катон замялся на долю секунды, затем покачал головой.

- Как жаль. Хотел бы я знать его лучше. Вы были близки?

- Настолько близки, насколько бывает. Он был моим лучшим другом…

почти братом. А ещё – мужем и отцом. – Катон осёкся. Усталость окутывала сознание туманом – иначе он бы ни за что не дал ни намёка на существование Бардеи. Если правда о её происхождении когда-либо всплывёт, её настигнут те, чья жажда мщения за зверства восстания Боудикки до сих пор не утолена. Проглотив ком в горле, он поспешил исправиться: - Мне нужно передать эту весть его жене как можно скорее, цезарь.

- Конечно. - Нерон задумчиво кивнул. - Печальная история. Прямо трагедия. Возможно, я использую её как вдохновение для плача. Или, может, для поэмы. Все нужные ингредиенты для художника тут есть.

- Да, цезарь, - безжизненно ответил Катон. - Уверен, его убитой горем вдове это принесёт величайшее утешение.

- Несомненно, - сказал Нерон. - Быть так увековеченным… Впрочем, может быть, однажды я смогу сделать то же и для тебя.

- Вы слишком добры, цезарь.

Нерон благосклонно кивнул и поднял палец в сторону дверей.

- Можешь идти. Продолжай служить мне верно, префект Катон, - и ты далеко пойдёшь.

******

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

Сенека ждал его во внешнем дворе и подошёл к Катону, когда тот вышел из главного входа дворцового комплекса.

- Вы постоянно меня удивляете, префект Катон.

- Надеюсь, приятно.

- Не возражаете, если я пройдусь с вами часть пути? Полагаю, мы оба держим курс в одном направлении.

При всём кажущемся непринуждённом тоне, это была фраза с подтекстом, и Катон понял: перед ним человек, для которого подобные намёки – рабочий инструмент. Та безмятежная отрешённость, что исходила от Сенеки, была рассчитана на то, чтобы обезоруживать. Он создавал впечатление не того, кто что-то скрывает, а того, кому попросту лень ввязываться в интриги – и потому ему можно доверять куда больше, чем тем, кто носит свою амбицию, как знак почета. Хитрая маска. И, надо признать, весьма действенная.

- Насколько я понимаю, у вас имеется роскошный дом на Авентине. А я возвращаюсь в лагерь городских когорт. Сомневаюсь, что наши дороги сильно пересекаются, не находите?

Сенека улыбнулся:

- Побалуйте старика. Пройдёмся немного в вашу сторону. Мне не помешают упражнения… и чуть-чуть живого разговора. В окружении цезаря, знаете ли, этого очень не хватает.

- Как пожелаете.

Катон направился к пандусу, ведущему вниз, на Форум, и Сенеке пришлось сделать несколько быстрых шагов, чтобы идти рядом.

- Должен сказать, это была впечатляющая работа, - заметил сенатор, заложив руки за спину. - И смелая, разумеется. Не уверен, что мне бы так легко сошло с рук – убедить Нерона столь открыто солгать толпе.

- О, уверен, вы бы справились ничуть не хуже, и с куда большим изяществом. К тому же, если зерно подоспеет вовремя, никакой это не наглый обман – лишь некоторая экономия правды. Политик, думаю, именно так бы и оправдал подобную хитрость, чтобы отвести от себя любые обвинения в нечестности. А вот как бы он ужился с этим внутри собственной совести – кто знает? - Катон пожал плечами.

- Вы, похоже, не жалуете тех, кто имеет честь носить сенаторский ранг, верно? Неужели действительно считаете, что у вас больше порядочности?

- Моя неприязнь – не вопрос порядочности, - ответил Катон. - Скорее плод тяжело добытого опыта.

- Тогда по опыту вы знаете, что в любой аристократической прослойке есть достойные исключения, как бы порочно ни выглядело большинство.

Катон метнул на него кривоватый взгляд:

- Такие как вы, полагаю?

Сенека коротко рассмеялся:

- О, боги милостивые, только не я. Уже нет. Когда-то, в молодости, я был тем идеалистом, каким Нерону удобно меня считать. Почти настоящим стоиком-философом³². Но тот Сенека давно высох и сгнил. Слишком много лет рядом с упрямым и порочным правителем, пытаясь направить его к тому, чтобы он исполнял свои обязанности должным образом.

- Исполнение обязанностей – занятный выбор слов.

- Ну же, Катон! - в его голосе прозвучала тень раздражения. - Не будьте таким ханжой. За свои годы службы вы видели достаточно крови. Готов поспорить, вы признаете, что большая её часть была необходимой – или, по крайней мере, неизбежной ценой ради какой-то благой цели. Так ведь?

Это было справедливо, признал Катон, но отвечать не стал.

- Мы оба служим Империи, только каждый по-своему, - продолжал Сенека. - Враги Рима умирают при любом раскладе. Так что избавьте меня от нравственных высот. Если между солдатами и государственными мужами и существует разница, то только в том, что вам легче определить, кто ваш враг. Нам, в моём положении, куда труднее. Особенно если враг – тот, кто предаёт интересы народа Рима, - оказывается его собственным правителем.

Они дошли до конца пандуса, и Катон замер на полушаге, быстро оглянувшись. Люди в одиночку и маленькими группами проходили мимо – к дворцу или от него, но никто, казалось, не обращал на них внимания.

- Вам стоит следить за языком, сенатор, - тихо сказал он. - Такие слова имеют неприятное свойство доходить до опасных людей. Таких, как Тигеллин.

- Я говорил абстрактно.

- Конечно… абстрактно.

- Императоры приходят и уходят. Хорошие обычно не наживают врагов в Сенате и работают с нами ради блага Рима. Плохие – так или иначе – удаляются, прежде чем успеют натворить слишком много бед. Рим – история успеха, префект Катон. И чтобы всё оставалось так же, мы должны помнить одно: чтобы ничего не менялось, многое должно меняться. Включая императоров. Так было со времён Августа. Пока что цезарь играл свою партию правильно – под моим присмотром. Он держал слово, работал с Сенатом и не поддавался искушению устраивать политические расправы.

- Но…

Сенека оглянулся, затем наклонился и продолжил почти шёпотом:

- Боюсь, он стоит на пороге перемены курса – и может втянуть нас в конфликт между дворцом, Сенатом и толпой. Когда… если это случится, каждому из нас придётся выбрать сторону.

- А вы, сенатор? Сумеете поступить правильно и храбро – поставить Рим выше вашей присяги?

- Я сделаю всё, что потребуется.

- Даже если для этого придётся сжечь Рим дотла?

Глаза Сенеки сузились.

- Надеюсь, вы не намекаете, будто я имел отношение к пожару.

- А имели?

- Нет.

Катон всмотрелся в его лицо, но на нём уже вновь застыла непроницаемая маска.

- Останется ли у вас мужество поставить Рим выше собственной жизни? - пробормотал он. - Вот в чём вопрос…

- Без колебаний, - резко ответил Сенека, выпрямляясь. - И то же сделали бы многие в Сенате. И не только они – многие всадники тоже. Люди вашего круга.

- Тогда я вам не нужен.

- В такие времена как раз вы и нужны.

- Вы имеете в виду – люди, за спиной у которых тысячи солдат.

- Ну, в этом тоже есть доля истины…

Катон кивнул.

- Отлично. Наконец-то немного честности. Иногда правда весит больше, чем лесть или ложь - запомните.

- Я запомню. Хотя все три подхода имеют свои достоинства – что вы только что блестяще продемонстрировали Нерону.

Сознание Катона туманило изнурение, и ему становилось всё труднее следить за словесными играми, в которые вплетал его старший собеседник. Нужно было уходить. Уйти от дворца, вернуться в лагерь. Там он сможет хоть немного отдохнуть, расчистить голову и приготовиться к тому, что ждало его у Петронеллы и Бардеи. Он подавил зевок и несколько раз моргнул, пытаясь прогнать сухость из глаз.

- На этом наши дороги расходятся, сенатор. Сомневаюсь, что в ближайшие дни мы будем двигаться в одном направлении. Если вообще когда-нибудь. Всего доброго.

Он уже повернулся, но Сенека вытянул палец и упёр его Катону в грудь.

- Подумайте над тем, что я сказал. Придёт момент, когда вам придётся выбрать. И раньше, чем вы думаете.

Он впился в Катона тёмным взглядом, затем опустил руку. Окинув взглядом идущих от дворца, он вдруг радостно выкрикнул:

- Гай Серторий! Старина, сколько лет, сколько зим! Где пропадал?

И упругой, почти кошачьей походкой направился к бледному мужчине в тоге, который из последних сил пытался скрыть солидный живот.

Катон глубоко вдохнул и зашагал через Форум в направлении лагеря. Слева от него тонкие струйки дыма всё ещё поднимались над местом пожара. Возможно, Сенека говорил правду и не имел отношения к поджогу складов. Возможно, это всего лишь совпало со штормом. Но если так, то уж слишком кстати это совпадение падало в руки любому, кто замышлял что-то против императора. Слишком удобно, чтобы нравиться Катону.

Он вспомнил ту компанию, с которой столкнулся у Веспасиана несколько ночей назад. Способны ли они на такое? Само представление о том, что кто-то использует голод десятков тысяч как оружие против одного человека, вызывало у него отвращение. Но он вполне мог поверить, что такие, как Пизон или Лукан, на такое пойдут. Может, даже сам Сенека, который легко бы оправдал страдания «в интересах общего блага». Для людей их круга бедняки и угнетённые всегда были не более чем пылью на заднем плане, частью удобного им образа Рима – и не более.

Однако больше всего Катона терзали мысли о возможной причастности Веспасиана. Он впервые встретил легата вскоре после того, как прибыл ко Второму легиону в его каструм на северной границе. С первой же встречи он восхищался своим командиром и считал его одним из лучших старших офицеров армии. Умный, гибкий, смелый, вдохновляющий, движимый чувством долга – и жаждой доказать, что, несмотря на отсутствие знатного рода, его ничуть не меньше можно считать героем Рима, чем его высокородных соперников. Это особенно отзывалось в душе Катона – в его собственных амбициях. Пусть сенатором он никогда не станет, но в армии он поднялся куда выше, чем мечтал, когда впервые поступил на службу простым опционом в центурии Макрона.

И если Веспасиан действительно приложил руку к пожару, это стало бы сокрушительным ударом по той вере, которую он вкладывал в честь своего командира.

«Веспасиан лучше этого», – убеждал он себя, тяжело шагая обратно в лагерь. Но мысли неизменно возвращались к Макрону, и ему приходилось брать себя в руки. Скорбеть будет время позже. Сейчас ему надо готовить людей, чтобы удерживать порядок на улицах столицы в ближайшие дни. План, который он изложил Нерону, был отчаянной мерой и сработает только в том случае, если новое зерно успеет прибыть вовремя и правда останется скрытой. Стоило врагам императора разнести слухи об истинной угрозе – и буря, что обрушится на город, затмит всё, что уже случилось за последние два дня.

Катон вошёл в лагерь, машинально отвечая на приветствие часовых у ворот. На плацу люди валялись прямо на земле, провалившись в сон перед душными бараками. Другие возились с ранеными, перебинтовывая ожоги и раны от обрушившихся конструкций. Несколько солдат погибли в огне. Предстояло устроить похороны тем, чьи тела нашли, и сказать поминальные речи тем, чьи останки всё ещё лежали под завалами – в числе которых был и Макрон. В ближайшие дни на такие формальности вряд ли найдётся время. Каждый солдат в Риме будет нужен на улицах.

Катон решил дать людям отдохнуть хотя бы ещё несколько часов, прежде чем отправлять первые патрули.