Аудиенция Нерона проходила в зале, густо прокуренном благовониями - рабы зажгли их в тщетной попытке перебить смрад, оставшийся после пожара. Сам император ещё не явился, и небольшая группа человек, ожидавших его, была напряжена и измучена. Помимо Сенеки, Бурра и Тигеллина здесь стояли квестор, ведавший распределением зерна в городе, глава гильдии зерноторговцев, трибуны преторианской гвардии, а также префекты городских вигилов и городских когорт.

Катон и его люди боролись с пожаром всю ночь, и его вызвали прямо с передовой линии, чтобы присоединиться к экстренному совету во дворце. Его открытая кожа была покрыта полосами сажи, а за последние двое суток он спал всего несколько часов. Каждая мышца его тела ныла от изнеможения.

И всё же, как бы он ни жаждал отдыха, он знал: покоя не будет, пока он не сообщит Петронелле и Бардее о судьбе Макрона. Одно это поручение внушало ему ужас.

Он уже думал, что потерял своего ближайшего друга после падения Камулодунума, когда город захватили мятежники Боудикки, - но Макрон тогда вырвался и вернулся в строй. Однако теперь… теперь даже хитрость и живучесть Макрона вряд ли могли спасти его от рухнувшего сверху многоквартирного дома. На этот раз, казалось, сомнений быть не могло: он погиб.

И всё же… Катон не мог прогнать последнюю, отчаянную надежду - насколько бы безумной она ни казалась - что Макрон и на этот раз каким-то чудом избежал смерти. Как только последние очаги огня будут потушены, он прикажет обыскать руины в поисках тела Макрона. Он обязан этим Петронелле.

Тяжёлая занавесь в глубине зала была отдёрнута одним из германских телохранителей, который замер смирно, когда император прошёл мимо. Нерон легко взбежал на помост и устроился на троне, в то время как стоявшие перед ним почтительно склонили головы.

- Господа, - начал он, - мы практически победили пожар. Теперь пришло время подсчитать ущерб. Самый насущный вопрос - что делать с зерном, которое было уничтожено, как здесь, в Риме, так и в Остии. Сейчас народ ещё ошеломлён пылавшим огнём и вестью о шторме. Они еще не осознали, что одно бедствие, совпавшее с другим, может парализовать поставки зерна. Когда они начнут голодать, толпа станет искать виноватых. И найдутся горячие головы, которые укажут пальцем на меня, чтобы подогреть ярость народа. Этого я не допущу. Вы этого не допустите…

Слова звучали скорее как угроза, чем как приказ, подумал Катон.

- На вас ляжет задача поддерживать порядок. В ближайшие дни я хочу видеть демонстрацию силы на улицах. Ни у кого из преторианцев не будет возможности рассиживаться и бездельничать в казармах. То же самое касается городской стражи и вигилов. Если начнутся беспорядки, любые волнения – вы примените любые меры, какие потребуются, чтобы их подавить. Я ясно изъясняюсь?

- Да, Цезарь, - ответил Тигеллин. - Если эта мразь попробует что-то устроить, будьте уверены: преторианцы сделают с ними то, что они заслужили.

Бурр кашлянул.

- Они ещё не твои люди, Тигеллин.

- Но и не твои, - резко перебил Нерон. - Они мои. И их офицеров выбираю - и увольняю - тоже я. Я не потерплю раздоров среди своих офицеров. Если вы двое хотите кудахтать, как старые клуши, я найду новых людей взамен.

Катону показалось, что Тигеллин вот-вот возразит, но благоразумие пересилило, и он промолчал. Бурр опустил голову:

- Как прикажет Цезарь.

- Сейчас главная задача – удержать улицы под контролем, - продолжил Нерон.

- Цезарь, - вмешался Сенека, - я полагаю, первоочередная задача - найти экстренные запасы зерна для народа. Когда люди сыты, им куда менее охота выходить на улицы. Как говорится, любое царство или империя находятся не более чем в пяти приёмах пищи от восстания. Хлеб и зрелища – лучшие средства поддержания порядка.

Нерон медленно кивнул:

- Верно.

Он повернулся к квестору:

- Сколько зерна осталось в городе?

- Цезарь, мы ещё не успели подсчитать…

- Мне нужны ответы, а не оправдания, - рявкнул Нерон.

Молодой чиновник поспешно глянул на восковую табличку:

- Как Цезарю уже докладывали, пожар уничтожил склады, где хранилось зерно. Я… я полагаю, что весь запас погиб или стал непригодным. Возможно, кое-что ещё можно спасти, - добавил он воодушевлённо. - Оно обуглено, но, думаю, съедобно.

- Ты думаешь, - презрительно повторил Нерон. - Я бы хотел посмотреть, как ты это будешь есть.

Он перевёл взгляд на главу гильдии зерноторговцев:

- Надеюсь, у тебя новости получше. Сколько зерна имеют ваши люди в Риме?

Тот нервно облизнул губы:

- Недостаточно, чтобы прокормить население, Цезарь. Мы снабжаем тех, кто не получает зернового пайка или не нуждается в нём. Если мы откроем наши хранилища для вас…

Нерон поднял бровь:

- Если?

Глава гильдии покачал головой:

- Простите меня, Цезарь. Разумеется, наши члены сделают всё возможное, чтобы помочь Риму в трудный час.

- Какой благородный порыв. Так сколько дней запасов вы и ваши приятели сможете дать?

- Два… возможно, три дня, Цезарь.

- Понятно. Значит, если мы не найдём решения, через три дня город останется без зерна.

Повисла тишина, пока остальные осознавали чудовищный смысл этих слов. Зерновой паёк получали около четверти миллиона граждан – чтобы кормить свои семьи. Но, как знал Катон, этого едва хватало, чтобы держать людей всего в нескольких шагах от голодной смерти.

Если станет известно, что до голода – три дня, начнётся паника.

Затем отчаяние. А за ним – ярость, на которую способен только человек, видевший, как умирают с голода его дети.

- Тогда нужно действовать, господа, - сказал Нерон. - Хочу, чтобы во все города в пределах ста пятидесяти километров от Рима отправили гонцов: пусть везут нам любые запасы зерна, какие у них есть. А пока мы объявим, что я беру запасы гильдии под свой контроль и лично обеспечу, чтобы мой народ был накормлен. Это сильно успокоит толпу.

Катон ощутил тревогу от этих слов. Он мгновенно перебрал в голове практическую сторону вопроса: чтобы сообщение дошло до самых дальних городов, потребуются дни. Потом ещё дни, чтобы они отправили обозы. Воловья повозка за хороший день осиливает всего тридцать с небольшим километров. К тому времени, как первые поставки появятся у стен Рима, порядок в городе может рухнуть полностью, а улицы – превратиться в реки крови. И бедняки будут далеко не единственными жертвами, когда толпа обрушит ярость на богачей.

Приказы императора – пусть и благие – были недостаточны. Должен быть лучший выход.

Катон оглядел присутствующих, остановив взгляд на Сенеке. Уж мудрейший советник Нерона должен видеть опасность. Но Сенека молчал, а его лицо застыло каменной маской, по которой невозможно было понять, что он думает.

Нерон уже поднялся, собираясь уйти, и Катон понял: у него есть лишь несколько секунд, чтобы предупредить правителя о серьёзнейшей угрозе.

- Цезарь, могу я говорить?

Нерон замер, потом снова опустился на трон. Остальные посмотрели на Катона с разными выражениями: удивлением, любопытством, а Тигеллин - с плохо скрываемым злорадством.

Император нахмурился:

- Что такое, префект Катон? И учти: если уж ты заговорил, пусть твои слова стоят того. У нас мало времени. Я готов выслушать тебя только из благодарности за службу, что ты оказал мне в последние два дня, и из уважения к смерти твоего товарища, центуриона Макрона. Говорят, он был одним из лучших солдат, что когда-либо жили.

- Да, Цезарь. - Снова в сердце Катон поднялась волна горя, но он подавил её. Для этого будет время позже. - Мне пришло в голову: если народу сказать, что вы взяли под контроль запасы гильдии, то они быстро поймут, что этих запасов хватит ненадолго. Им нужно нечто другое – уверенность.

- И каким образом, по-твоему, я должен её им дать?

- Им нужно верить, что зерна достаточно, чтобы переждать временный голод.

- Ты предлагаешь мне солгать им?

- Когда правда ведёт к катастрофе, обман обычно выглядит предпочтительнее.

- Ха! - фыркнул Тигеллин. - Ты предлагаешь Цезарю лгать своему народу! Как ты смеешь распространять такую клевету?

- Цезарь, прошу, дослушайте! - перекрыл Катон его голос.

Тигеллин шагнул вперёд к помосту, намереваясь продолжить возмущение, но Нерон поднял руку:

- Молчать. Я хочу услышать его.

Тигеллин отступил. Император повернулся к Катону:

- Подбирай слова осторожно, префект. Было бы крайне… неприятно, если бы твой недавний назначенный пост вдруг оказался кратким. - Последние два слова он выделил особенно тяжёлым тоном.

- Благодарю, Цезарь. Я не предлагаю вам лгать. Лишь… не говорить всей правды. Народу нужно быть уверенным, что вы контролируете ситуацию, и что они не останутся голодными. Было бы разумно скрыть, что вы отправили за запасами зерна. Если слухи об этом просочатся, они поймут, насколько отчаянное положение в Риме, и начнётся паника. Им нужно верить, что в городе уже есть достаточно зерна.

- Но ведь его недостаточно, так?

- Нет, Цезарь. Но вы должны убедить их в обратном.

- Как?

- Предлагаю жест. Квестор говорит, что кое-что из повреждённого зерна ещё можно спасти – частично подгоревшее, частично пропитанное дымом. Я предлагаю вам велеть выбросить всё это зерно в Тибр.

- Что?! - взревел Тигеллин, не удержавшись. - Ты в своём уме? Это то самое зерно, которым можно прокормить тысячи людей! Цезарь, это безумие!

- Тысячи, возможно, - продолжил Катон. - Но это мало что изменит через день-другой. Более того, если народу предложить испорченное зерно, это только покажет, насколько отчаянно наше положение. Как Цезарь и сказал, никто бы не стал есть такую дрянь.

- В обычных обстоятельствах – нет.

- А мы живём не в обычных обстоятельствах. И сейчас нам нужно, чтобы народ верил: у императора есть средство наготове. Если Цезарь публично объявит, что повреждённое зерно будет уничтожено, и что запасов достаточно, чтобы прокормить людей, - они успокоятся.

- А когда выяснится, что это не так? - бросил Тигеллин. - Они захотят наших голов.

- Ваших голов, может быть, - перебил Нерон. - Их я и предложу, если понадобится усмирить толпу. Продолжай, Катон.

- Если действовать быстро, мы можем получить первые обозы из ближайших городков до того, как иссякнут последние остатки запасов. А дальше – вопрос лишь в том, чтобы подвозить достаточно зерна, чтобы поддерживать иллюзию до тех пор, пока очередной крупный караван не достигнет Остии. Признаю, всё будет держаться на ниточке. Но что ещё мы можем сделать? Если сказать людям правду… - Катон покачал головой. - А пока им стоит дать отвлечение. Устроить развлечения в Большом цирке. Бега подойдут. Или гладиаторские игры.

Нерон погладил подбородок, обдумывая план Катона. Наконец он тяжело вздохнул:

- Всё это случилось в неудачнейший момент. Я ведь собирался объявить, что разведусь с Октавией и женюсь на моей Поппее. Это вызовет недовольство. Теперь же не могу действовать, пока мы не решим вопрос с зерном. И это тоже обернётся проблемами. Поппея – не самая терпеливая женщина.

Он сжал кулак и несколько раз стукнул им по челюсти:

- Даже боги, похоже, против моих планов. Одно бедствие за другим… Сначала вся эта ярость из-за казни рабов, потом буря, потом пожар – и всё это откладывает то, что нужно сделать, чтобы избавиться от Октавии и обеспечить себе плодородную жену и наследника Империи. Неужели эти неблагодарные болваны там, внизу, не понимают, что я делаю это ради них? Если не будет чёткой линии преемственности, после моего вознесения к богам начнётся хаос. Я намерен обеспечить мирную передачу власти своему наследнику.

Театральные мучения императора казались Катону немного чрезмерными. В конце концов, любой предыдущий приход к власти шёл по одной и той же проторенной дороге – усеянной заговорами, убийствами и такими «случайностями», что даже боги бы покраснели, - пока вопрос преемника наконец не решался.

Нерон резко выпрямился.

- Подождите… Тут есть нечто большее, чем кажется.

Он умолк, и Сенека осторожно прокашлялся:

- Цезарь?

- Буря – это одно. Но пожар на следующую же ночь? Пожар, который случайно начинается именно там, где стоят императорские зерновые склады? Это не может быть простым совпадением.

- В этом и смысл совпадений, цезарь, - мягко ответил Сенека. - Между событиями часто нет связи, как бы нам ни хотелось видеть в них порядок. Кроме того, зерно - это лишь часть того, что было уничтожено. Я бы сказал, что вам стоит списать это на невезение. Плохой момент, как вы сами заметили. Я не вижу между бурей и пожаром ничего общего, кроме положения, в которое оба события нас загнали.

Нерон усмехнулся:

- Дорогой Сенека, твой разум – редкий дар, но сердце у тебя философское. А философы слишком склонны видеть в людях добро и не замечать мрака в человеческих душах. Император же не может позволить себе такую наивность. Я вижу всё. Я вижу тупую непостоянность толпы: сегодня они упиваются любовью ко мне, завтра требуют моей крови, а послезавтра их можно купить зрелищем и подачкой. На них можно играть как на дешевой кифаре. И, как нам обоим известно, нет музыканта лучше меня.

Он улыбнулся, и Сенека, склоняя голову, развёл ладонями, признавая аргумент. Но лицо Нерона вновь окаменело.

- Я вижу и другое: ненасытный голод по заговору, в котором тешатся наши сенаторы и их приспешники. Заговорщики подобны тварям в подвалах – крысам, что шмыгают из одной подземной щели в другую, лишь бы перешептаться со своими сородичами. Их преданность друг другу так же мелка, как глубоки их личные амбиции. Нет границ тому, что они готовы сделать ради своих целей. Им плевать, что народ будет доведён до бунта от голода, лишь бы всё рухнуло – и открылось поле для тех, кто жаждет занять моё место.

Глаза Нерона расширились, почти в благоговении:

- Какая высокомерная наглость! Неужели эти смертные всерьёз думают, что способны управлять Империей так, как управляю ею я? Глупцы. Проклятые глупцы. Я – Рим, и Рим – это я. Без меня не может быть Рима!