- Катон! Держись! Большая! Волна идёт!

Катон распластался по плите, вцепился пальцами в каменный край, задержал дыхание. В следующий миг раздался оглушительный грохот – волна ударила по внешней стороне мола, и над головой взметнулось огромное облако брызг. Вода хлынула через прореху в парапете и рухнула по обе стороны. Сквозь рев он услышал, как Макрон орёт Нерону держаться крепче – и тут гигантская масса солёной воды накрыла самого Катона с головой. Что-то ударило его в плечо, вырвав хрип.

И вот – всё схлынуло. Катон глотнул воздуха. Верёвка лежала извивающейся змейкой у него сбоку. Он метнулся взглядом вокруг, но юнца не было ни рядом, ни среди бешеных вод под камнями. Море забрало его, и не оставило ни следа.

С тяжёлым, будто свинцом налитым сердцем Катон собрался, ухватил канат и полез вверх, помогая себе ногами. Макрон и Нерон подтащили его на дорожку, где он распластался, успев укрыться, когда очередная волна ударила по молу. Потом он дополз до парапета и сел, привалившись к холодному камню.

- Я не смог его спасти, - выдохнул он.

- Я видел, - отозвался Макрон. - Он сам виноват. Паника его сгубила. Ещё повезло, что он тебя с собой не утянул.

Катон кивнул. Его всё ещё трясло – страх ещё бился в теле, как пойманная птица. Он спрашивал себя, не сделал бы он сам то же самое, окажись на месте того юнца. Но сейчас не время, хватит. Он усилием воли отбросил мысль и оглядел дорожку, высматривая, как справляются Лемул и остальные. В сгущавшихся сумерках их едва можно было различить – они спасали последних уцелевших, пользуясь тем, что длинный участок парапета ещё держал удар стихии. Всего несколько человек ждали помощи, и Катон понял, что на моле его дело сделано.

Через гавань он видел, как суда бились бортами, как ломались реи и мачты, как сумасшедше хлопали вырванные паруса. Люди, крошечные в этом аду, яростно пытались спасти корабли от новых ударов, опуская рангоут и отталкивая приближающиеся суда дрекольем и шестами. Множество кораблей уже легли на бок или перевернулись, их корпуса тяжело вздымались и падали в хаосе воды и обломков. Катон подумал, сколько же кораблей хлебного флота погибло, и сколько зерна утянуло море. Казалось неизбежным, что Рим вскоре начнёт голодать.

- Ну, хотя бы этих двоих вытащили, - сказал Нерон.

Катон повернулся к нему и кивнул.

- Вытащили… - проговорил он. Он сглотнул, и они обменялись мрачными, короткими улыбками, прежде чем в мысли Катона снова вернулось сознание пропасти между ним и императором. - Благодарю за помощь, Цезарь.

Мгновение опасности прошло – и вместе с ним исчезла та краткая, почти товарищеская связь, возникшая на краю гибели. Макрон неловко прокашлялся, явно собираясь высказаться.

- Эм… насчёт слов, которые я… э-э… употребил в ваш адрес, Цезарь… Прошу прощения. Момент аффекта, накал эмоций и всё такое…

Нерон, кажется, не обратил на него внимания. Он осторожно поднялся на ноги, расправил мокрые складки плаща и, ухватившись за верх парапета, снова уставился на бушующее море, будто, не замечая летящих в лицо брызг.

Катон подтолкнул Макрона плечом и тихо шепнул ему в ухо.

- Пока он задумался, давай-ка отведём этих двоих обратно к причалу.

- Так! - кивнул Макрон и поманил выживших следовать за ним. Те присели, затаившись, дождались, пока очередная волна перекатится через пролом, и быстро перебежали по дорожке к относительно безопасному участку за парапетом. Катон проводил их взглядом, убедился, что они в укрытии, и только тогда подошёл к Нерону.

- Нам нужно уходить отсюда, Цезарь, - мягко сказал он.

Император, казалось, не слышал. Катон задумался, не ошеломил ли его весь пережитый ужас. Он прочистил горло и сказал громче.

- Цезарь?

Нерон продолжал смотреть вперёд. Катон обернулся и понял, что его так поразило. Меньше чем в четверти километра от берега большую корабельную тушу несло прямо на россыпь скал. Прикрывая глаза ладонью от ветра и дождя, Катон разглядел бирему – возможно, один из кораблей сопровождения хлебного флота. Мачта лежала, переброшенная через палубу, обвешанная снастями и лохмотьями парусов, которые метались на ветру. Команда – матросы и морские пехотинцы – что было сил пытались мечами и топорами обрубить обломки. Тем временем гребцы на двух скамьях вёсел отчаянно пытались оттащить судно прочь от скал. Безнадёжно – в бушующем море никакого согласованного гребка быть не могло, и длинные вёсла беспомощно колотились вразнобой. Было ясно: корабль обречён.

- Бедолаги…

- Что? - обернулся Нерон. - Что ты сказал?

- Им уже ничто не поможет, Цезарь.

- Ничто? НЕТ! Этого я не потерплю!

Нерон взметнул руки и, глубоко вдохнув, закричал в ревущее море.

- Нерон, сын божественного Клавдия и потомок Августа, повелевает тебе, о Нептун: даруй спасение тому кораблю и людям на нём! Я повелеваю именем Цезаря! Утихомирь волны и верни их к берегу в безопасности! Такова моя воля!

Вспышка молнии разорвала тьму – и на миг ослепительный свет высек из императора мраморную статую: руки раскинуты, плечи откинуты назад, подбородок гордо вздёрнут. В тот же миг и бирема, и море вокруг неё будто замерли в ледяной дымке, прежде чем сумрак и дождь вновь поглотили всё.

Катон увидел, как с открытого моря накатывает исполинская волна. На ходу она росла, поднимая бирему, накреняя её так, что несколько людей сорвались в воду. А потом корабль, как щепка, рванулся вперёд и со скрежетом, слышным даже с мола, врезался в скалы.

- Нет… - прошептал Нерон и замотал головой. - Этого не может быть! Как ты смеешь?!

Он сжал кулаки и, потрясая ими, взревел в сторону бушующих волн.

- Нептун, я проклинаю тебя! Слышишь?! Да вырвет Юпитер твои глаза и язык! Да сдерёт он твою плоть и разорвёт твои члены – по живому!

Катон инстинктивно отступил на шаг – так безумен был гнев, исказивший лицо императора. Затем он снова посмотрел на обречённый корабль, которого волны швыряли о чёрные скалы. Каждый новый удар дробил его всё дальше. Шторм повернул бирему кормой к берегу, и вскоре от некогда гордого военного судна оставались только клочья кормовой палубы и изящный веерообразный хвост руля, выгнутый над местом, где некогда стоял кормчий. Человек двенадцать ещё цеплялись за изломанные поручни.

- Пощади их! - завыл Нерон. - Ради милосердия, Юпитер Наилучший Величайший, я повелеваю…

Очередная гигантская волна обрушилась на то, что осталось от корпуса, и когда смертоносная масса воды откатила назад, не осталось уже ничего. Лишь щепки, кружащиеся в кипящей пене. Катон успел заметить одного человека – руки мелькнули над водой, но крутой обратный поток рванул его вниз, и он исчез.

Нерон медленно опустил руки. Голова его поникла – скорбь и отчаяние исказили его лицо. Катон секунду колебался, затем шагнул ближе и положил руку ему на плечо.

- Цезарь… Пойдём. Здесь уже ничего не сделать. Прошу.

Нерон поднял голову и кивнул. Катон обернулся и увидел Лемула с его людьми – вместе с несколькими спасёнными моряками они пробирались по дорожке обратно.

- Уходим, - твёрдо сказал он и повёл Нерона вперёд. Они промчались мимо пролома в парапете, ловя момент между волнами, затем поспешили к берегу, где их уже ждали Макрон и остальные.

******

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Шторм выдохся в предрассветные часы, так что, когда над Остией занялась заря, небо было уже чистым, а с моря тянул лишь лёгкий бриз, рябящий ленивую зыбь. Спокойствие после бури будто насмехалось над тем разгромом, что открылся в гавани и вдоль берега по обе стороны порта. Десятки кораблей затонули – над неподвижной водой торчали только мачты. Другие перевернулись, и их обросшие ракушками корпуса покачивались, точно дохлая рыба в пруду. Мелкие суда – рыбацкие лодки, ялики, прогулочные барки – были разнесены в щепки столкновениями с крупными кораблями или раздавлены между ними и причалом; от них остались лишь щепы, плавающие среди обломков и тел, разбросанных по глади порта. Лодки уже ходили туда-сюда, вытаскивая мёртвых, и воздух резал плач родных, когда трупы выкладывали длинным рядом вдоль пристани. Пройдут дни, прежде чем последних утопленников выбросит на берег, чтобы и они получили погребение – или, если никто их не опознает, легли в братскую могилу.

Сам порт тоже пострадал. С крыш зданий сорвало черепицу, с одного склада унесло всю кровлю, и дождь испортил весь груз внутри. Но больше всего поражали потери зерна: огромные запасы, шедшие с конвоем из Сицилии, ушли на дно вместе с судами, когда их настиг шторм. Лишь пять зерновозов уцелели, и даже на них шторм так тряхнул трюмы, что груз сместился, амфоры перебились, а содержимое пролилось в грязные, зловонные лужи внизу – сделав их непригодными к употреблению.

Люди Катона всю ночь помогали в спасательных работах, вытаскивали всё, что ещё можно было выудить с судов у причала. Параллельно они охраняли склады и патрулировали тёмные улицы, удерживая воров и грабителей, которые было ринулись воспользоваться суматохой. Теперь, с наступлением утра, порт казался затихшим, если не считать плача скорбящих, криков чаек, пикирующих на добычу, и команд, которыми капитаны уцелевших кораблей подгоняли людей, пытавшихся разъединить перепутавшиеся суда и вычерпать воду. Одна из центурий стояла на страже у складов и набережной, в то время как их измотанные товарищи спали там, где нашли хоть какой-то угол от ветра.

- Вот же дерьмо… - тихо сказал Макрон, глядя с площадки у подножия маяка. - Разгребать всё это и возвращать порт к нормальной работе – задача не на один день.

Катон сидел неподалёку, прислонившись спиной к основанию маяка. Он кивнул, зевнул и потер затуманенный взгляд. Язык казался деревянным; он сделал глоток из фляги, а остатки плеснул себе на лицо, надеясь хоть немного прийти в себя.

- В лучшем случае – несколько дней, пока расчистят гавань, - заключил он. - А чтобы поднять и раздолбить на части эти суда – ещё дольше. Если император пошлёт за новым зерном, то свежий конвой прибудет не раньше чем через месяц.

- Когда в Риме узнают, поднимется шум, - Макрон бросил взгляд в сторону штаб-квартиры начальника порта, где Нерон с небольшой свитой пережидал ночь. У входа стоял караул преторианцев, опершись о щиты. Макрон почесал щетину. - У Нерона будет забот по горло… Мне это даже на руку. Как думаешь, он простит мне… э-э… крепкое словцо вчера? Кажется, его не часто посылают таким манером, как простого легионера.

- Скорее всего, нет, - Катон коротко усмехнулся. - Но думаю, сейчас у него куда более насущные проблемы. И будут ещё несколько дней. Я бы не слишком переживал. Поспорил бы, что он втайне даже гордится тем, что его хоть на миг приняли за одного из солдат.

Макрон чуть приободрился его словами.

- Надо признать, что, несмотря на всё, что о нём говорят, парень вчера проявил яйца, - добавил он.

- Да… - устало произнёс Катон.

Даже его измученному мозгу не стоило труда вызвать в памяти жуткие картины ночи: ревущий шторм, тот миг, когда верёвку вырвало из его рук, и он вцепился в скалу, ожидая возможности вырваться из-под волны. Умирать можно по-разному, но захлебнуться – это то, чего он боялся больше всего. Он заставил себя отогнать эти воспоминания и сосредоточиться на словах Макрона о Нероне. Катон и сам видел императора иначе после вчерашней ночи. Немногие мужчины добровольно разделили бы тот риск, который для Катона и Макрона был обязанностью. Уж точно не большинство аристократов и придворных.

Он задумался, поставили бы себя заговорщики вокруг Веспасиана под удар так же добровольно, как это сделал Нерон.

- Он удивил меня, - продолжил Катон. - Этого у него не отнимешь.

Но тут же в памяти всплыл миг, когда Нерон стоял у парапета и вопил к богам, требуя, чтобы они услышали и повиновались. Широко раскрытые глаза, надсадный визг – всё это отдавало тревожным фанатизмом. И хуже всего – его уверенность, что он не просто разговаривает с богами, но способен приказывать им. В лучшем случае это было заблуждение; в худшем – признаки безумия. И это тот сорт безумия, которым правитель обладать не должен, а народ – терпеть.

Проблема быть живым божеством состояла в искушении вести себя как бог. Люди такого склада представляли опасность для всех остальных – так думал Катон.

Но если не Нерон – то кто? Кто ещё способен удержать верность легионов и толпы и сохранить тонкий баланс сил, не давая Риму скатиться в ужасы гражданских войн, терзавших страну последние десятилетия Республики? Уж точно не большинство тех, кто собрался у Веспасиана обсуждать свержение императора. Из всех только Веспасиан внушал хоть какую-то надежду на приличного правителя, и тот не подал ни малейшего вида, что он сам метит на трон.

Катон прервал ход своих мыслей.

А может, бывший командир всё-таки лелеял такие амбиции? Что если он играет в долгую партию? Потихоньку собирает вокруг себя сторонников, по шагу прокладывая путь к пурпурной тоге? А его прямолинейность боевого ветерана – лишь ширма, за которой уже начинается осторожная дорога к власти? И использует ли он для этого окружающих, в том числе самого Катона?

Катон надеялся, что нет. Надеялся, что знает Веспасиана достаточно, чтобы быть уверенным: тот держит себя на куда более высокой нравственной планке. Но амбиции – штука коварная. Часто они проявлялись не сразу, а постепенно. И порой становились неизбежностью – во имя общего блага… или самосохранения.

Стремление к власти ради добродетели – скорее исключение, чем правило.

Амбиции должны быть куда крепче.

Его размышления резко оборвались, когда он увидел, как император с приближёнными выходит из штаб-квартиры начальника порта. Пока слуги вели лошадей из конюшен, к Катону стремительно подскочил Тигеллин.

- Поднимай своих людей. Твоей когорте оказана честь сопровождать Цезаря обратно в Рим.

Катон уставился на него пустым взглядом, пока измученный мозг переваривал приказ.

- Чего ты ждёшь, префект Катон? - Тигеллин сложил ладони, подталкивая жестом. - Встать! Шевелись.