Катон замешкался на долю мгновения – слишком долго – и в этот момент заметил, как Лукан криво усмехнулся, наклонившись ближе.

- Признайтесь, префект Катон, вам слишком любопытно, чтобы уйти сейчас. Как сказал мой друг – просто выслушайте нас. Если после этого не захотите продолжать разговор, мы спокойно расстанемся друзьями и больше к теме не вернёмся. Ну же, что вам стоит?

«Стоило и ещё как», - подумал Катон. Он достаточно узнал о римских аристократах, лезущих в борьбу за власть локтями направо и налево, чтобы понять: доверять им нельзя. Да и толку от них мало. Те, кто величал себя «Освободителями», поколениями строили заговоры против императоров, но всякий раз терпели провал, так и не вернув Республику. Их неуклюжие попытки лишь проредили сенат и уничтожили множество их сторонников. Водимые ядовитой смесью возвышенных принципов, голой амбиции и страха, они ютились в тенях и приносили своим «союзникам» лишь тревогу и постоянную угрозу.

Даже если разговор, на который намекал Тит, не имел отношения к «Освободителям», Катон опасался, что это верхушка схожего заговора – такого же неуклюжего… И всё же, если эти люди действительно собирались свергнуть Нерона и поставить либо республику, либо – куда вероятнее – нового тирана на свой вкус, тогда Клавдии больше не пришлось бы жить в страхе разоблачения. Если был хоть слабый шанс – возможно, стоило выслушать Тита и его друзей. А если он решит, как и ожидал, что перед ним лишь очередная шайка заблудших идеалистов, то он просто уйдёт.

Он снова опустился на ложе. Тит облегчённо улыбнулся.

- Позвольте я принесу вам свежего вина.

Он жестом подозвал раба, тот тут же подскочил и наполнил кубок Катона.

Префет сделал глоток и, держа сосуд в руках, оглядел оставшихся гостей, пытаясь определить, кто посвящён в тайну, а кто приглашён лишь для вида – заполнять пространство и скрывать истинную цель вечера. Разговоры вернулись к безопасным темам, а Тит делал обход, разыгрывая роль дружелюбного, слегка подвыпившего хозяина.

Поодиночке гости уходили, пока не осталось лишь несколько человек – Лукан, Катон, Тит и ещё пара-тройка.

И тут же Тит сбросил маску, выпрямился и кивком указал на массив дома, нависающий над садом.

- Пойдём! Пора присоединиться к остальным.

Они вошли в дом, прошли по тускло освещённым коридорам и поднялись по лестнице в одну из комнат, выходивших окнами на атриум, где тёмный пруд теперь отражал звёзды и тонкий серп луны. Катон уловил движение в тенях, и из мрака выступила широкоплечая фигура.

- Всё в порядке, Гордион, - сказал Тит. - Это я. Убедись, что никто не войдёт и не станет подслушивать. Никто. Понял?

Раздалось глухое рычание в знак согласия, и человек исчез в темноте. Тит отдёрнул занавес и жестом пригласил остальных внутрь.

Комната освещалась двумя стойками с масляными лампами, стоявшими на длинном столе у окна. В одном конце сидели Сенека, Веспасиан и Октавия, а рядом несколько других человек. Она, казалось, взяла себя в руки, хотя на лице лежала усталость, а волосы были растрёпаны.

- Входите, прошу, и садитесь.

Они последовали приглашению, и Катон устроился на самом дальнем месте, желая подчеркнуть своё отстранённое положение. Но Веспасиан сразу же впился в него взглядом.

- Добро пожаловать в наш круг, префект Катон.

- Я не член никакого круга, - резко парировал он. - Я здесь лишь выслушать. Не более.

- Как скажешь. - Веспасиан кивнул. - Ты уже знаешь некоторых из нас. Пора провести ещё пару представлений. Слева от тебя – сенатор Кальпурний Пизон. Рядом с ним – Руфрий Галлон, трибун Преторианской гвардии. Справа – Публий Нерва. Потом – Лукан…

- Мы уже знакомы, - перебил молодой человек. - И даже успели выработать здоровую неприязнь друг к другу.

Сенека подался вперёд:

- Тише, племянник. Не время играть в остроумца. Просто слушай.

Лукан откинулся назад и скрестил руки, пока Веспасиан продолжал.

- Благодарю. Катон, думаю, ты уже давно раскрыл мою хитрость и понимаешь, что тебя позвали сюда не ради светского ужина.

Он едва заметно улыбнулся.

- Прошу прощения за обман, но иначе я не смог бы довести тебя до этой комнаты. Ты должен услышать то, что мы скажем. Особенно – Октавию, учитывая известие, которое она получила сегодня.

Он мягко кивнул ей, и Октавия прочистила горло, собрала мысли и заговорила.

- Цезарь решил развестись со мной. Он оказался слишком труслив или слишком стыдился, чтобы сказать мне это в лицо. Весть передал его отвратительный прихвостень Тигеллин. Кажется, он наслаждался этим поручением…

Её черты исказились от отвращения, прежде чем она продолжила.

- Теперь, когда Поппея ждёт от него ребёнка, Нерон решил избавиться от меня и жениться на своей любовнице, чтобы она могла родить законного наследника. Разумеется, если ребёнок окажется мальчиком и переживёт младенчество. Сейчас я для Цезаря абсолютно бесполезна. Наш брак изначально был фикцией. Политическим союзом и только. Он ненавидел меня с самого начала. Я же была готова исполнять свой долг и терпела его ненависть, его побои и его унизительные извращения. Дважды он пытался убить меня, и лишь вмешательство других – одним из них был Бурр – спасало мне жизнь.

- С тех пор, как в его жизни появились Поппея и Тигеллин, зло, которое он творил, только усилилось. Они шаг за шагом подтачивали моё положение и укрепляли своё влияние на Цезаря. У меня нет сомнений, что они подтолкнут его к тому, чтобы избавиться от меня сразу же, как только развод будет совершен, и он женится на Поппее. Она знает, что народ уважает меня и любит из-за памяти о моём отце, Клавдии. Она также знает, как толпа смеётся над ней, презирая её роскошь и власть над Нероном.

С того момента, как Поппея станет новой императрицей, моя жизнь будет измеряться месяцами, возможно днями.

Она сделала паузу и с трудом сглотнула.

- Вот почему я так сорвалась за ужином. Прошу простить меня за столь непристойную сцену.

Веспасиан ласково взял её за руку.

- Не нужно извинений, дорогая. Цезарь и его приспешники жестоко с тобой обошлись. И тебя ценит не только толпа. Большинство аристократов тебе сочувствуют.

Она печально улыбнулась.

- Сочувствие – вещь хорошая, но редко доходящая до дела.

- Увы, это так, - сказал Сенека. - Даже среди сочувствующих немногие осмеливаются открыто поддержать. Сенат когда-то был полон гордых и принципиальных людей, но это было более ста лет назад. При Цезарях их добродетель иссохла, и теперь большинство думает лишь о собственном благополучии, а не о благе Рима и чести рода. Ну и, разумеется, есть ещё стадо льстивых посредственностей, что толпится вокруг Цезаря, льстит ему при каждом удобном случае и встречает любое его слово или новый каприз так, словно в них заключена мудрость самих богов.

Катон слушал, и в нём росло презрение к лицемерию Сенеки. Он сам видел, как Сенека играл ту самую роль, за которую теперь осуждал других. Похоже, старый сенатор уловил настроение Катона, потому что перевёл взгляд на дальний конец стола.

- Я знаю, есть те, кто обвиняет меня в том, что я ненамного лучше Тигеллина в этом отношении. Правда в том, что я давно понял: Нерон – оказывает дурное влияние. Его собственный отец сказал об этом, когда он родился: что дитя, рождённое от него и Агриппины, будет с чёрным сердцем и принесёт одни беды всем, кто встретит его на жизненном пути. Когда Агриппина назначила меня его наставником, я сразу увидел тьму в его сердце и пустое самолюбие в его разуме. И понял, что если направлять и подавлять его худшие порывы, то мне удастся ограничить вред, который он может нанести Сенату и народу Рима.

- Мне повезло иметь Бурра партнёром в этом деле. Пока я старался увлечь Нерона его любовью к искусству, Бурр накладывал на него свои прямые и несгибаемые моральные требования. Мы сделали всё, что могли, чтобы держать его демонов на цепи несколько лет. Но теперь наше влияние слабеет. Бурр умирает, и когда он уйдёт, боюсь, остатки самоконтроля Нерона иссякнут, и он унизит себя – и Рим – в грядущие годы. Его правление станет пятном на славе Империи.

- И это ещё не всё. Император опустошает казну. Каждый день он расточает богатства на своих прихлебателей – богатства, которые часто получают от жертв его преследований. Если всё это продолжится, то лишь откроет шанс и надежду для наших врагов. Риму понадобились столетия, чтобы утвердить свое первенство в мире. Но достаточно нескольких лет под властью правителя вроде Нерона, чтобы уничтожить это наследие.

Сенека сделал глубокий вдох.

- Я с сожалением пришёл к выводу, что Нерон – враг Рима и враг человечества.

Пизон заговорил.

- Для человека, который так гордится своей высокоморальной уздой на диктатора, ты, похоже, неплохо разбогател благодаря той самой щедрости, которую сейчас клеймишь.

Сенека поджал губы.

- Не отрицаю, мне неплохо жилось при этих обстоятельствах. Однако это никак не отменяет того, о чём я говорю: о кризисе, который нас ждёт, если Нерону позволят действовать без сдержек. Убийство Октавии станет лишь началом. Следующими падут те, кого сочтут её сторонниками. Потом – кого заподозрят в сочувствии. Потом – всех, кого Тигеллин обвинит в том, что они не проявили слепой преданности Нерону. А затем – всех, кто осмелится быть лучше Нерона хоть в чём-то, что он считает своей стихией.

Горе любому поэту, актёру, музыканту или возничему, кто вызовет больше народного восхищения, чем он. Нерон расценит это как оскорбление его жалких достижений. Пизон, ты поэт с определённой славой – как и мой племянник Лукан. Как долго, по-твоему, ты проживёшь, если публика вздумает аплодировать тебе громче, чем ему? У этого человека нет границ ни в тщеславии, ни в зависти, ни в жестокости.

В комнате повисла тишина. Веспасиан прокашлялся.

- Друзья, Сенека говорит правду. Мы все это знаем. Мы все понимаем, какая опасность угрожает Риму – и каждому из нас. Если Октавию убьют, мы пойдём следом. Один за другим, так же точно, как восходит солнце. Единственная надежда выжить – растоптать все наши ценности и полностью подчиниться воле Нерона и его жажде рабского почитания. Это выбор, перед которым мы стоим. Вопрос лишь в том, что мы и другие решим делать.

Он повернулся к Катону.

- Ты слышал наши слова, префект Катон. Мы изложили нашу позицию. Теперь тебе говорить. Где ты стоишь?

Катон почувствовал, как кожу на голове покалывает тревога, пока он стремительно обдумывал услышанное, подбирая ответ.

- Господин, я не совсем понимаю, в чём именно, по-вашему, заключался «довод». Всё, что я услышал, это нападки на личность императора. Не скажу, что я со всем не согласен, но лишь часть сказанного совпадает с моими собственными наблюдениями за Цезарем.

- Да он чудовище! - громко воскликнул Тит. - Ты же слышал, что сказала Октавия!

- Тихо! - оборвал его Веспасиан. - Хочешь, чтобы нас услышал весь грёбаный Рим?

- Ты сказал, этому болвану можно доверять, - бросил Пизон, ткнув пальцем в сторону Катона. - Ты уверял, что он человек безупречной честности и способностей.

- И он таким и является, - твёрдо ответил Веспасиан. - Теперь позвольте человеку говорить без дальнейших перебиваний. Катон, продолжай.

- Благодарю… Вы представили образ Цезаря в самых мрачных красках. Допустим, что он совершенно точен, а не является досадой тех, кто не нажил богатств при его правлении. Допустим, что всё это правда и Нерон действительно чудовище, что вы предлагаете предпринять?

Пизон стиснул кулак и ударил по столу так, что стойки с лампами дрогнули, а пламя в масляных светильниках затрепетало.

- Его нужно убрать.

- Убрать? - Катон склонил голову. - Ты имеешь в виду – убить?

- Давайте не забегать вперёд, - поспешил вмешаться Веспасиан. - Могут быть и другие исходы.

- Правда? И что же это за исходы, господин?

- Возможно, Сенат удастся склонить к осуждению Нерона. А если армия и Преторианская гвардия поддержат нас, его можно будет убедить отказаться от власти и принять изгнание.

Сенека сухо хмыкнул – почти презрительно.

- Зная его так, как знаю я, сомневаюсь, что он примет изгнание. Что касается преторианцев – они были верны Бурру, но все понимают, что ему недолго. Затем командование перейдёт к Тигеллину. А он наверняка посоветует Нерону осыпать гвардию щедрющими дарами, чтобы купить их верность.

- Остаётся армия, - сказал Веспасиан.

- Ближайшие легионы находятся в сотнях километрах отсюда, - заметил Катон. - Чтобы добраться до Рима, им понадобятся месяцы. За это время преторианцы выследят и перебьют всех заговорщиков в столице. Кто останется, чтобы возглавить переворот? К тому же, откуда вам знать, что легионы вообще поддержат такую затею? Вы говорили с командующими?

- Пока нет, - признал Веспасиан. - Но смею сказать – большинство считает Нерона таким же, каким видим его мы.

Катон покачал головой.

- Голого чутья мало. Как вы можете быть уверены? Будь я Нероном, я бы позаботился, чтобы взятки получали не только преторианцы. Я бы подкупил самых влиятельных легатов и наместников тоже. И не забывайте: у них семьи здесь, в Риме. Он может арестовать их и держать заложниками.

- Префект прав, - сказал Сенека. - Мы не можем рассчитывать на внешние силы. Мы должны использовать то, что имеем здесь, в Риме. Я знаю, что верность некоторых преторианцев колеблется. Если их офицерам пообещать повышения и награды после свержения Нерона, возможно, мы сумеем склонить их на нашу сторону. Что до простых солдат, если я хоть немного разбираюсь в людях, деньги говорят громче любого присяжного обещания служить и защищать императора. Они едва ли лучше наёмников.

У Катона вскипела ярость.

- Благодаря поту и жертвам этих «простых наемников» у вас вообще есть та самая империя, о которой вы рассуждаете.

Сенека холодно посмотрел на него:

- Ах, эта болезненная чувствительность военных… Разве Рим когда-либо забывал благодарить вас и вознаграждать за службу? А теперь он снова зовёт своих солдат. Да, вы даёте присягу. Даёте клятву служить и защищать Рим, и клятву повиноваться императору. Так скажи: что происходит, когда второй начинает угрожать первому? На чью сторону ты встанешь, префект? На сторону Рима или Цезаря? Рано или поздно тебя заставят выбирать. И этот день наступит раньше, чем ты думаешь.