- Он занятой человек, - возразил Веспасиан.

- Занят тем, что всё глубже заползает в благосклонность Нерона, ты хочешь сказать. Он так глубоко в заднице у Цезаря, что оттуда уже и подошвы сандалий не видать.

Веспасиан выждал, пока соратники Пизона отсмеялись, и только затем продолжил.

- Интересно, был бы ты столь же храбр, сказав это человеку, который имеет доступ к уху Цезаря. Как бы то ни было, тебе стоило бы быть благодарным ему. Нам всем стоило бы.

- Это ещё почему? - не унимался Пизон.

- Потому что влияние Сенеки – одна из последних узд, удерживающих Цезаря от худшего. Не будь его и Бурра рядом, кто знает, что Нерон мог бы натворить? Нас должно тревожить то, что случится, когда их не станет. Бурр умирает. И когда он уйдёт, останется только Сенека – единственный голос разума, противопоставленный хору подхалимов во главе с такими, как Тигеллин. Как думаешь, насколько хуже станет наша жизнь тогда, Пизон? Так что проявляй уважение к Сенеке – и в глаза, и за глаза. А! А вот и он.

Веспасиан обернулся, заметив движение в начале атриума.

Катон тоже оглянулся и увидел, как Сенека приближается, под руку с молодым человеком лет двадцати с небольшим. Хозяин вечера пересёк двор, чтобы поприветствовать прибывших, по-аристократически поцеловал каждого в щёку – так приветствовали тех, кого считали друзьями и равными. Катон увидел, как Сенека чуть напрягся, и легко догадался, почему. Хотя его семья обосновалась в Испании уже много поколений назад, Сенека происходил из древнего рода аристократов. Веспасиан же был первым из своего рода, кому удалось войти в сенаторский ранг.

Когда прибыли последние гости, распорядитель подал знак рабам, и те начали выносить еду. Веспасиан, Сенека и Октавия расположились в центре ряда лож на главном месте, остальные расселись согласно своему социальному рангу. Катон оказался ближе к концу левого ряда гостей, и лишь Тит и его младший брат Домициан были размещены ниже него. Напротив него, на другом ложе, развалился молодой человек, пришедший вместе с Сенекой.

Первым подали жареные колбаски с луком в густом соусе гарум. Пронзительный, солёный вкус гарума почти забивал всё остальное, и Катон лишь поковырялся в блюде, потом аккуратно размазал еду по тарелке. Его манёвр заметил Тит – он наклонился поближе и тихо сказал.

- Старикан всегда без ума от гарума. Добавляет его почти в каждое блюдо. К этому надо привыкнуть. Сам я его, честно говоря, терпеть не могу.

- В меру он вполне ничего, - улыбнулся Катон. - А уж в походе его почти не встретишь.

- Вот уж за что армейской жизни точно можно сказать спасибо.

Они тихо усмехнулись, прежде чем Катон продолжил.

- Так ты служил в Германии?

- Это было моё первое назначение в качестве трибуна. Писать домой там особо не о чем. Мрачные леса, варвары, ковыряющиеся в нищенских поселениях, и разве что пара-тройка бродячих разбойников, чтобы разбить однообразие.

- Не сильно отличалось от того, что я видел там двадцать лет назад.

- И через двадцать лет будет всё то же самое. И через двести, думаю. Мне повезло получить временное назначение во Второй легион в Британии в конце восстания. Тогда прежняя часть моего отца была в довольно жалком состоянии. Боевой дух на нуле, дисциплина рассыпается. Жалкое зрелище.

- Неудивительно, если вспомнить, как они опозорились – бросили товарищей и обратились в бегство, когда мятежники вошли в Лондиний.

Мысль о позоре, окутавшем легион, в котором он впервые служил, ранила Катона. В былые времена Второй стоял в авангарде армии, посланной покорять Британию, и заслужил завидную репутацию под жёсткой рукой Веспасиана.

- По крайней мере, префект лагеря поступил достойно, - сказал Тит.

Катон издал неопределённый звук. Тот самый офицер подвёл своих людей и запятнал имя легиона. И всё же в те отчаянные дни восстания царила такая суматоха, что вполне возможно, он поступил правильно, сохранив своё подразделение, вместо того чтобы повторить судьбу колонны Девятого легиона, которая безрассудно рванула вперёд и была уничтожена. С привилегией задним числом многие решения кажутся глупостью или, как в данном случае, трусостью. Катон испытывал определённое сочувствие к положению префекта лагеря и к его попытке сохранить хоть каплю чести, упав на меч.

- В любом случае, я недолго задержался в Британии. Когда добили последних мятежников, меня отправили обратно в Германию дослуживать срок. Рад, что всё позади.

- Что дальше? Останешься в армии или попробуешь получить административный пост в Риме?

- Мне лучше в армии. Не думаю, что смог бы превратиться в жеманного политиканчика, который выслуживается лестью и взятками, чтобы пролезть наверх.

- Метко сказано.

- Надеюсь, что дадут должность трибуна, когда начнётся заварушка со скифами. Или что-нибудь в армии, которую формируют в Александрии.

- Да? - Катон перестал гонять остатки по тарелке и поднял взгляд. Впервые он слышал о сосредоточении войск в Египте. - Там, что, намечаются неприятности?

Тит покачал головой.

- Пока нет. Ходят слухи, что Цезарь ищет себе военную авантюру, чтобы подправить имидж. Говорят, он мечтает превратить Понт Эвксинский в так называемое «римское озеро». Разумеется, скифам это может не понравиться. Они потребовали, чтобы город Гераклея Херсонесская платил им дань, и нет ни малейшего шанса, что Цезарь это допустит. Если скифы не отступят, будет война. И как будто этого мало, поступают вести, что мощное сарматское племя поджимает к дунайской границе. Плюс перспектива того, что Нерон двинет рубежи южнее Египта и захватит Эфиопию. А если развалятся переговоры с Парфией – получим ещё одну войну за Армению. Выбирай, что по душе.

- Уверен, для тебя найдётся место, - сказал Катон. - Война умеет создавать вакансии для честолюбивых офицеров.

- За это я с удовольствием подниму кубок! - расплылся в улыбке Тит.

Катон ощутил мгновенную, острую жалость к беспечной жажде приключений молодого человека. Он сам служил достаточно долго, чтобы вкусить и хорошее, и плохое в армии. Да, жизнь там была насыщенной – настолько, что он чувствовал себя более живым, чем в любом другом месте. Да, была крепкая дружба, часто крепче семейных уз мирной жизни. Но были и минуты страха – того липкого ужаса, что тебя сочтут трусом или смертельно некомпетентным. Были частые, внезапные, абсурдно случайные смерти друзей. Отчаяние поражений, отступлений и трепетная, дрожащая благодарность судьбе за то, что остался жив после безнадёжной схватки. Для таких молодых офицеров, как Тит, смерть или тяжёлое увечье казались чем-то, что случается только с другими, а война – благородным приключением по дороге к славе и наградам. Он ещё узнает, что правда сложнее, если, конечно, проживёт достаточно долго.

Тит осушил кубок и тихонько рыгнул, прежде чем заговорить снова.

- Но всё же интересно, зачем отправлять людей в Александрию, если они понадобятся против Скифии или Парфии. Больше пользы было бы, если бы их послали в Сирию.

- Это легко понять, - ответил Катон. - Египет – императорская провинция, под прямым контролем Цезаря. Если он отправит силы на восток и тем самым усилит одного из наместников там, особенно Корбулона, те могут соблазниться использовать легионы ради собственных амбиций. Куда безопаснее направить солдат туда, где они не вызовут у их командира столь недостойных соблазнов.

- Вы чересчур циничны, префект Катон, - заметил мужчина, сидевший напротив него – тот самый, что прибыл с Сенекой.

Катон уставился на собеседника, ожидая продолжения, и молодой человек выпрямился.

- Прошу прощения, префект, вы в невыгодном положении: я ещё не назвался. Я Лукан, племянник Сенеки.

Катон несколько мгновений раздумывал над ответом. Он мельком взглянул на Сенеку, который был погружён в разговор с Октавией, и заметил лёгкое семейное сходство.

- Не хотел казаться циником. Я лишь объяснял те практические соображения, с которыми Цезарю приходится считаться.

- Уверен, мой друг Тит прекрасно осведомлён о подобных… практических соображениях.

Катон посмотрел на соседа в поисках ответа и понял, что тот уже основательно «накачан» и едва улавливает суть беседы. Он снова перевёл взгляд на Лукана.

- Вы тоже служите?

Лукан рассмеялся.

- Боги милостивы, конечно же нет! Я – поэт.

- Поэт?

Он посмотрел на Катона почти с обидой.

- Надеюсь, вы хотя бы читали или слышали о моей эпической «Фарсалии»? На Неронии два года назад я получил приз из рук самого Цезаря.

Катон пожал плечами.

- Увы, нет. В то время я был в Британии – воевал с горными племенами. Руки были слишком заняты, чтобы следить за успехами в мире поэзии.

Лукан одобрительно улыбнулся.

- Хороший ответ, префект Катон. Порой я забываю, что поэзия – не вершина вселенной для других людей. Особенно для солдат, которым приходится иметь дело с более приземлёнными вещами.

- Знаю немало солдат, которые не прочь почитать стихи, когда служба позволяет. Убивать варваров и делать Империю безопасной для поэтов – тоже не предел наших устремлений.

- Понимаю, я вас задел. Прошу прощения. Не стоило мне умалять достоинство человека, которого мой дядя так высоко ценит.

Взгляд Катона снова скользнул к Сенеке. Если сенатор действительно уважал его, как утверждал Лукан, то в их прежних встречах это никак не проявилось.

Мысли Катона внезапно прервались: Октавия резко выпрямилась и издала отчаянный вскрик, затем закрыла лицо руками и начала рыдать. Сенека потянулся было коснуться её плеча, чтобы успокоить, но она оттолкнула его руку, вскочила и почти бегом бросилась в тёмный угол двора. Сенека что-то прошептал Веспасиану, и оба быстро поднялись и поспешили за ней.

Тит опустил кубок и, пошатываясь, попытался подняться.

- Я бы на твоём месте этого не делал, - сказал Лукан. - Оставь всё моему дяде. Он знает, что делает.

- А что он делает? - спросил Катон.

Лукан пристально посмотрел на него, прежде чем ответить.

- Скоро узнаете, префект Катон…

******

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Веспасиан, Сенека и Октавия больше не появились до конца вечера. В отсутствие хозяина и его главных гостей пир продолжался в приглушённой манере, пока люди постепенно не начали находить предлоги и уходить. Катон перекидывался короткими фразами со своими соседями, но темы были пустяковыми, а разговор мгновенно затихал, стоило ему приблизиться к политике. Настороженность гостей – даже Тита, выпившего достаточно, чтобы развязать язык немому, создавали гнетущую атмосферу и заставляли Катона мечтать о возвращении на свою виллу, к Клавдии и Луцию.

Через час после вспышки Октавии Катон отметил, что больше половины гостей уже разошлись, и теперь он мог уйти, не обидев хозяина вечера. На ложах оставалось лишь несколько человек. Он взял одну из душистых салфеток, вытер губы и пальцы и было уже приподнялся.

- Становится поздно. Мне пора обратно в лагерь.

Тит повернулся к нему.

- Так скоро?

- Ты же сам служил – знаешь распорядок. Солдат встаёт рано, а его командир – ещё раньше.

Катон уже собирался соскользнуть с ложа, но Тит схватил его за руку.

- Пока нет.

- С удовольствием бы остался, но мне действительно нужно идти.

- Пока нет, - повторил Тит, но теперь тихо и с напряжением.

Катон заметил резкую перемену в его лице и понял, что юноша далеко не так пьян, как казалось. Он попытался высвободиться, но хватка усилилась, и Тит прошипел.

- Останься.

Первая слабая искра страха кольнула Катона под рёбра. Он кивнул на стиснутую руку.

- Отпусти. Сейчас же.

Тит поколебался, затем разжал пальцы и отдёрнул руку, вновь приняв пьяноватый вид.

- Извините, префект. Мне нравится ваше общество, и было бы жаль, если бы вы так рано ушли. Пир только начинается.

- Для меня нет. Но ты и твои друзья развлекайтесь. Мне нужно идти.

- Прошу, останьтесь, - вмешался Лукан с соседнего ложа. - Уверяю вас, разговор будет на редкость интересным и стоящим вашего времени.

Вечер принимал неожиданный оборот – даже с учётом недавней сцены с Октавией. Катон почувствовал, что для него расставляют ловушку. Теперь уже не казалось случайностью, что он наткнулся на Веспасиана во дворце, а этот дружеский приём явно служил предлогом, чтобы заманить его в дом бывшего командира. Зачем – оставалось неясным, но Катон почти не сомневался: дело касалось тех бурлящих подспудных потоков политики и заговоров, которые текли по Риму, как кровь по венам. И в них он не хотел участвовать.

- Прошу вас остаться ещё немного, - сказал Тит. - Из уважения к моему отцу. И из уважения, которое он питает к вам. К тому же вы многим ему обязаны – именно он направил вас на путь, который привёл к вашему нынешнему положению.

- Я не являюсь клиентом ни одному патрицию, - холодно ответил Катон. - Я с лихвой отплатил твоему отцу службой под его началом и службой Риму.

- Это понятно и ему, и мне. Мы просим вас остаться как о личной услуге. Если решите уйти – я не стану удерживать, и никто не подумает о вас плохо. Но если останетесь – уверен, сказанное вас заинтересует.

- Что здесь происходит, Тит? Говори.

Тит бросил быстрый взгляд на Лукана, который едва заметно покачал головой.

- Пока не могу сказать, - продолжил Тит вполголоса. - Слишком много гостей ещё здесь. И стены имеют уши.

Он кивнул на рабов, стоявших по периметру обеденного зала, готовых подбежать, чтобы убрать посуду или наполнить кубки.

- Прошу вас довериться мне. Важно, чтобы вы услышали то, что мы скажем.

- Я не хочу участвовать ни в каких заговорах, - сказал Катон. - Я солдат. И только это имеет значение.

- Но вы не просто солдат, Катон. Даже близко нет. Вы человек действия. Человек принципов – как мой отец. Судьба поставила вас обоих на влиятельные должности. Так что, пожалуйста, избавьте меня от этой ложной скромности про «простого солдата». На меня такое не действует.