- Не думаю, что мне подобает комментировать, командир.

- Ещё как подобает, - твёрдо ответил Катон. - Если мы хотим навести порядок, я должен знать, кто из командиров чего стоит – или не стоит вовсе. Ты ведь понимаешь это. Всё, что скажешь сейчас, останется между нами. Ни слова не выйдет за пределы этой комнаты.

Лемул помолчал, потом кивнул.

- Хорошо. Спрашивайте.

- Начнём с трибунов, - сказал Катон, пролистывая в памяти записи. - Марцелл. Командует Второй когортой. Молодой, бледный тип, лысеет раньше времени, худой как спица. На бумаге – безупречен. Службу начал младшим трибуном на Востоке, в Десятом легионе. Вернувшись в Рим, просидел год в должности квестора в зерновом ведомстве, после чего был переведён в городские когорты. Служит здесь уже полтора года. Что скажешь?

Лемул задумался, подбирая слова.

- Хоть его старик и купил должность за приличную взятку одному из императорских вольноотпущенников, сам Марцелл парень толковый. Разбирается в деле. Из него бы получился хороший командир когорты где-нибудь на границе, если бы дали шанс. Думаю, он рассчитывал, что служба здесь станет ступенькой к настоящей карьере, а теперь переживает, что застрял навечно. В городских когортах славы не заработаешь: ни боевых отличий, ни подвигов, чтобы тебя заметили. А уж после Тигеллина – тем более. Он ведь не был из числа его любимчиков.

- Понимаю, - кивнул Катон. - Как считаешь, сможет он сработаться с новой системой, которую я собираюсь внедрить?

- Уверен, господин, - ответил Лемул без колебаний.

- Отлично. - Катон чуть прищурился. - А что насчёт второго трибуна, Пантеллы?

Лемул скривился.

- Не впечатляет, командир. Этот Пантелла – офицер только по названию. Все дела сваливает на своего старшего центуриона, пока сам наслаждается сладкой жизнью в столице. Подписывает всё, что ему суёт Центурион Макрин, когда вообще является в лагерь. А бывает он тут, мягко говоря, нечасто. Так что Макрин распоряжается всем, как ему вздумается: оформляет заявки на снабжение и пайки, потом продаёт излишки и кладёт выручку в карман. Плюс получает жалованье за солдат, которых списали из его центурии ещё пару лет назад. А ещё неплохо зарабатывает на взятках от тех, кто хочет отмазаться от наряда или взять отпуск. В общем, пальцы суёт во все пироги, наш Макрин.

- Боги, - выдохнул Катон. - И как, во имя Харона, ему это сходит с рук?

- Как я и сказал, его трибун просто подписывает всё, не глядя. К тому же Макрин – назначенец Тигеллина. Тот вытащил его из преторианцев, где он был опционом, и сделал центурионом. Любимчик, одним словом. Так что если кто-то и пытался жаловаться...

- Жалоба шла по цепочке, - закончил за него Катон, - и тут же вязла, как только попадала на стол к самому Тигеллину.

- В точности, господин. Теперь, когда вы приняли командование, он, скорее всего, притихнет, пока не поймёт, насколько можно играть на нервах нового префекта. Но если вы попытаетесь официально прижать его к стенке – он сразу побежит к Тигеллину и нажалуется. Я бы советовал действовать осторожно.

- Пока у меня есть доказательства его вины, - ответил Катон сухо, - я стою на твёрдой земле.

- Тогда советую проверить счета его когорты. Там наверняка найдёте то, что ищете.

- Принято. А что насчёт остальных центурионов в его когорте?

- Трое – его подельники, он сам их протащил на повышение. Остальные служили ещё до его прихода. Нормальные ребята, но до уровня вспомогательных когорт не дотягивают, не говоря уж о легионах. Хотя, если их прижать и заставить подтянуться, толк будет.

- А остальные когорты?

- Там всё вперемешку. Есть и толковые, и совсем гнилые. Некоторые служат в городских когортах уже бог весть сколько, и с тех пор, как Тигеллин взял всё под себя, ни пальцем не пошевелили, чтобы сохранить дисциплину. Остальные получше. Пара легионеров, несколько ветеранов из вспомогательных войск. Они знают, как должна работать армия. Таких, как я, бесит нынешнее положение дел. Будут только рады, если снова появится порядок и дисциплина.

- Придётся полагаться на таких, как они, - сказал Катон. - Остальных либо в форму вбить, либо вычистить к субурским псам. А если кто-то решит поиграть в политику и побежит плакаться Тигеллину, что ж, цепочка командования работает в обе стороны. Я сам обращусь прямо к императору. Он меня назначил – он и прикроет.

Катон заметил, как собеседник удивлённо поднял брови.

- Командир, - осторожно сказал Лемул, - раз уж вы сказали, что всё, что обсуждается здесь, остаётся между нами, буду откровенен. По моим наблюдениям, Нерон – как флюгер на ветру. Меняет мнение, как только дунет новый порыв. Чаще всего – под влиянием того, кто последним сумел ему польстить. Я бы не стал слишком полагаться на то, что он вас лично выбрал. Сегодня он вами доволен, может даже одобрит ваши реформы, может отмахнётся от жалоб, что принесёт за своих дружков Тигеллин. А завтра переключится на что-то другое. Дайте ему пару месяцев, и он, возможно, уже не вспомнит, зачем вообще дал вам это назначение, и поставит на ваше место нового любимчика. - Он сделал паузу. - Не подумайте, я не против императора, командир. Просто говорю, как есть. Мы оба приносили клятву верности, но это не отменяет реальности.

Катон кивнул. Он понимал осторожность ветерана. Даже говоря sub rosa²⁸, тот всё равно выбирал слова с умом – на всякий случай. И Катон ценил это. Он был благодарен Лемулу за доверие и прямоту: именно таких людей ему и не хватало рядом. Здесь, по крайней мере, можно было говорить честно – не как при дворе, где верховному правителю шепчут только то, что он хочет услышать.

- Я сделаю всё, чтобы Нерон оставался доволен, - сказал Катон. - Насколько это возможно. А пока займёмся настоящим делом – превратим городские когорты во что-то, чем не стыдно командовать.

- Так точно, господин.

- Я оформлю твоё временное повышение и внесу приказ в реестр, - добавил Катон, вставая. Он протянул руку. - Поздравляю, трибун Лемул. Не подведи.

Лемул поднялся, крепко сжал его предплечье и произнёс с торжественной серьёзностью.

- Клянусь всеми богами, господин, не подведу.

После того как Лемула отпустили, Катон велел принести бухгалтерские книги каждой когорты и бегло их просмотрел. Затем он вызвал по одному всех старших офицеров и изложил своё намерение навести порядок в войсках. Он ясно дал понять: это потребует тяжёлой работы и железной дисциплины от всех – независимо от звания. Тех, кто окажется неспособен соответствовать или станет сопротивляться переменам, ждут взыскания. Повторных нарушителей он намеревался выдворять и заменять людьми, разделяющими видение своего командира. Последними в списке были трибун Пантелла и центурион Макрин.

Разговор с Пантеллой вышел коротким. Тот был тучным мужчиной лет тридцати с лишним – возраст сам по себе говорил, что карьерных амбиций у него нет, и он доволен тем, чтобы числиться при должности, получать жалованье и предаваться удовольствиям в компании таких же разнеженных бездельников в римских трактирах и притонах. Катон даже не предложил ему присесть, оставив стоять «вольно», пока говорил. Щёки у трибуна были рыхлые, а по носу и скулам тянулись тонкие красные прожилки – следы постоянных возлияний.

- Трибун Пантелла, - начал Катон ровным голосом, - насколько я понимаю, ты исполняешь свои обязанности в… скажем так, чересчур лёгкой манере. Слишком многое перекладываешь на своего старшего центуриона и не утруждаешь себя проверкой, насколько он справляется с обязанностями. Этому конец. С этого момента все офицеры будут обязаны жить в лагере и получать письменное разрешение на выход за его пределы даже в свободное время. Ты будешь тренироваться вместе с солдатами, пока не приведёшь себя в форму, достойную человека, который ими командует. Кроме того, ты лично отвечаешь за честность административных дел твоей когорты. В ближайшие дни я проверю отчётность всех трёх когорт. Если найду хоть одно доказательство коррупции у тебя – взыщу недостачу из твоего же кармана. В противном случае передам тебя под суд за казнокрадство. Свободен.

Пантелла открыл рот, чтобы возразить, но Катон вскинул руку и резко ткнул пальцем в дверь.

- Я сказал, свободен! Вон!

Кровь отхлынула от лица трибуна. Он застыл на секунду, потом резко повернулся и, гремя калигами, вышел из таблиния, оставив дверь открытой.

Катон глубоко вдохнул и приготовился к самой тяжёлой беседе за день. Он знал таких, как Макрин. Людей, которые пользуются властью, чтобы вымогать взятки и набивать кошель, не задумываясь о том, что творится с их солдатами. Те вынуждены терпеть – или же получать наказание. С тех пор как Катон получил своё первое командование, он всегда выкорчёвывал таких паразитов при первой возможности, заменяя их честными и достойными людьми.

Он откашлялся и повысил голос.

- Центурион Макрин! Войти!

В дверях появился громила с физиономией, будто высеченной из гранита. Он был широк в плечах, массивен, словно чемпион по борьбе. Или, поправил себя Катон, скорее кулачный боец: широкий приплюснутый нос, покалеченные уши и шрамы на лице говорили сами за себя. Тёмные волосы с проседью, глаза – почти чёрные, глубоко посаженные под тяжёлым надбровьем, блестели хищно. На нём была туника из дорогой ткани с серебристым дубовым орнаментом на манжетах, поверх – сверкающие кожаные ремни, у пояса – меч. В левой руке он держал центурионский витис – виноградную лозу с резной волчьей головой из слоновой кости. Несмотря на габариты, двигался он легко, почти по-кошачьи – и Катон отметил про себя, что перед ним опытный боец. Толстые губы расползлись в самодовольной улыбке.

- Вы хотели меня видеть, господин? Чем могу быть полезен? - небрежно спросил он, уже потянувшись к табурету.

Катон на миг опешил от такой наглой самоуверенности, но быстро взял себя в руки.

- Смирно! - резко бросил он. - Перед своим командиром стой как положено!

Макрин выгнул густую бровь, ухмыльнулся, но встал, изобразив что-то вроде строевой стойки. Глаза уставились в пустоту перед собой.

Катон некоторое время молча рассматривал его. Каждая деталь только подтверждала первое, неприятное впечатление. Этот человек был не просто заносчив – за грубой уверенностью чувствовался ум, опасный тем, что сочетался с холодной наглостью. С таким следовало действовать осторожно.

- Насколько я понимаю, трибун Пантелла фактически передал тебе все свои обязанности, и ты, по сути, командуешь Третьей когортой.

Макрин изобразил удивление.

- Не думаю, что это справедливое описание, господин. Трибун человек занятой. Я лишь исполняю его распоряжения и занимаюсь текущими делами – как и любой добросовестный подчинённый.

- Добросовестный? - хмыкнул Катон. - С твоей стороны это, мягко говоря, высокопарно сказано. Более точное слово – «продажный». Отрицаешь, что используешь своё положение, чтобы набивать карманы мошенническими схемами?

- Например? - спокойно отозвался Макрин, чуть склонив голову, с видом человека, которому скучно слушать нравоучения.

- Выдача жалованья за уволенных солдат. Сбыт одежды, снаряжения и продовольствия когорты твоим «чёрным» покупателям. Взятки от твоих подчинённых за поблажки, отсрочки и продвижение… Ну? Что скажешь? - рявкнул он.

Макрин наклонил голову, взвешивая ответ.

- Говорю, что у кого-то слишком буйная фантазия, а может, и злой умысел – распускать такие низкие клеветнические слухи обо мне.

- Отрицаешь? - прищурился Катон.

- Разумеется, господин, - беззастенчиво произнёс Макрин. - Более того, прошу вас представить доказательства этих обвинений.

- Доказательства, да? - Катон потянулся к вощёной табличке, где делал пометки, и перевернул её. - Посмотрим. Начнём с заявки на зерно. По учётам, ты за последний год снял из императорских амбаров запасов, достаточных, чтобы дважды укомплектовать хранилища твоей когорты. А на деле – едва хватает, чтобы прокормить твоих людей более чем на пару дней. Как объяснишь расхождение, центурион?

- Причин немало, командир, - загладил Макрин спокойно. - Во-первых, у нас, к сожалению, находятся негодяи, которые воруют со складов. Это подтверждается журналами взысканий когорты. Во-вторых, у нас были наводнения от Тибра – приливы губят значительную часть зерна. Это тоже отражено в отчётности. В-третьих, периодически нас донимают крысы: едят зерно и портят то, что остаётся… Если хотите, господин, я могу сходить в свои покои и принести документы, подтверждающие мои слова. - Он жестом указал на дверь, словно прося разрешения выйти.

Катон подумал – возможно, стоило бы поймать его на слове, но было уже ясно, что Макрин хитёр и умеет прикрывать следы фальшивой отчётностью. Нетрудно приукрасить масштаб потерь из-за паводков или грызунов, если вообще были какие-то серьёзные потери. Пришлось менять тактику атаки.

- Это будет делом нехитрым: проверить журналы взысканий, опросив самих солдат. Если, скажем, выяснится, что их на самом деле не наказывали или карали по другим причинам, то тебе будет сложно объяснить расхождения в отчётности.

- Полагаю, так и будет, господин. Если эти расхождения и есть –пройдите, расспросите тех, кого обвиняли и наказывали за воровство. Уверен, они подтвердят мои слова. Точнее – подтвердят официальную запись. В этом я не сомневаюсь.

Макрин принял вид уставшего учителя, объясняющего простую истину медлительному ученику, и у Катона взыграла злость. Нет сомнений: центурион контролировал людей, чьи имена фигурировали в журнале взысканий. Либо те боялись его и подтвердили бы его показания, либо были его подручными и получили взятку, чтобы их имена внесли в журнал ложно.

- Поверь, Макрин, - сказал Катон ровно, - я с ними поговорю. Я также внимательно просмотрю все документы, и тебе придётся отвечать за любое несоответствие.

- Вероятно, в записях могут быть пробелы, господин. Это не удивительно. Но даже мелкие расхождения – не хуже, чем в любой другой части армии. Делать из одного вашего офицера показательный пример на основании подобных вещей – это скорее удар по вашей репутации. Кто-то может сказать, что вы придираетесь мелочно и используете подчинённого в качестве козла отпущения за неумения тех, кто тогда командовал. Я этого не утверждаю, но другие могут. К тому же Тигеллин вовсе не обрадуется, если ему запятнают репутацию подобными обвинениями. А раз у него ухо при императоре, интересно, кто окажется в худшем положении, если вы полезете дальше? - центурион приподнял бровь.