Он обернулся к писцу, державшему штандарт с изображением императора, и жестом велел подойти ближе. Положив левую руку на деревянное древко, Катон поднял правую и произнёс клятву.

- Клянусь честью и жизнью своей, что буду верно служить Цезарю, Сенату и народу Рима. Буду повиноваться приказам Цезаря и любого офицера, которого он поставит надо мной. Клянусь сражаться с любым врагом Рима до последнего дыхания, и пусть боги покарают меня, если я нарушу свой долг. Клянусь этим перед своими офицерами и перед богами.

Он опустил руку и повернулся к офицерам. Лемул уже выдвинулся вперёд, чтобы провести ответную присягу, офицеры клялись в подчинении новому префекту. Когда церемония закончилась, Катон не позволил им садиться. Он хотел, чтобы они стояли и слушали его на ногах. Хотел, чтобы сразу поняли: теперь всё будет иначе. Никакой прежней вольницы.

- Кто из вас трибун Албаний? - спросил он, оглядывая строй.

Вперёд вышел невысокий мужчина лет двадцати с небольшим. Лицо – рыхлое, в мелких оспинах, лоб оттеснён густыми чёрными кудрями, блестевшими от масла. Несмотря на свой рост и внешность, он умудрялся держаться высокомерно, словно стоял не перед командиром, а перед равным.

- Я трибун Гай Албаний Ферокс, - отчеканил он.

Катон заметил мутноватый взгляд и понял: парень, скорее всего, с похмелья.

- Когда обращаешься к старшему по званию, трибун, - сказал он холодно, - используй положенное обращение.

До Албания не сразу дошло, что именно ему сказали.

- Да, господин, - наконец выдавил он.

- Так лучше. И больше так не ошибайся. - Катон сделал паузу. - Сколько времени ты исполнял обязанности командира городских когорт?

Албаний потупился, прикидывая в уме, и Катон внутренне поморщился – видно было, как тяжело тому даётся простая арифметика.

- Больше двух месяцев ... господин.

- «Больше двух», - повторил Катон, копируя интонацию трибуна. - Это значит три, четыре… или, может, десять?

- Два месяца и… э-э… пять дней, господин.

Катон не имел способа проверить, но хотя бы получил чёткий ответ. Уже что-то. В армии решительность ценится куда выше, чем сомнения или увиливание – даже если эта решительность слегка приукрашена ложью.

- За эти два месяца и пять дней ты нарочно подрывал дисциплину и боеспособность людей под твоим командованием? - прозвучал его холодный вопрос.

Албаний застыл, как вкопанный.

- Господин? Я… я не понимаю.

- Что тут непонятного? Простого, чёткого латинского тебе мало? Хочешь, чтоб я указал на твои недостатки по-гречески, на батавском или на каком-нибудь другом «варварском» языке, если тебе так удобнее? Нет? Тогда продолжу. Я прослужил в армии почти двадцать лет, и за все это время не видывал лагеря в таком дерьмовом состоянии. Казармы стыдно показать даже борделю в самых захудалых закоулках самой отсталой провинции империи. Солдаты – чуть лучше разве что на словах; неопрятные, медлят с выполнением приказов, один часовой настолько пьян, что встать не смог. Снаряжение убогое, и, смею предположить, далеко не в полном комплекте. Уровень многих офицеров ничуть не выше. А ты, Албаний, даже в собственных покоях не живёшь – предпочитаешь уют собственного дома и появляешься тут то пьяным, то в похмелье, так что думать нормально не в состоянии. По тому, что я увидел всего за пару часов, городские когорты – это логово кумовства, взяточничества и некомпетентности. С этим покончено – сейчас же.

Он уставился на офицеров, словно бросая им вызов. Кто-то отвечал дерзким взглядом, кто-то – презрением. Некоторые выглядели испуганными, а несколько даже не могли поднять глаза. Были и кивки одобрения и суровые лица, не выдававшие ничего. Материал для работы у него был, решил он. Но и гнилью надо было заняться – вырезать, если три когорты под его началом должны стать лучше. Нужен был показательный пример, чтобы люди поняли: он серьёзно настроен. Он повернулся к Албанию.

- Ты – позор для своего звания. Судя по бардаку в этом лагере, ты настолько далёк от стандартов, требуемых для исполняющего обязанности командира городских когорт, что мог бы провалиться в Большую Клоаку и никто и не заметил бы. Я бы не доверил тебе даже роль самого младшего центуриона. Член Юпитера, я бы и опционом тебя не сделал. Хочу, чтобы ты немедленно покинул лагерь. Ты отстранён от всех обязанностей до проведения дисциплинарного разбирательства по делу о бесчестном увольнении. Тебе запрещено входить в лагерь и общаться с офицерами или солдатами. Любой, кто будет иметь с тобой дела и о чём-то мне станет известно – будет наказан. Убирайся!

Албаний повял под натиском обвинений нового командира. Глаза его вылезли из орбит, челюсть дрожала; он сглотнул и выкрикнул в ответ:

- Да кто ты такой во имя Плутона, чтобы так со мной говорить? Я тебя не знаю. Никогда о тебе не слыхал. Подожди, пока мой друг Тигеллин услышит об этом – он тебя сметёт, раздавит, как жалкое насекомое.

- Тишина! - рявкнул Катон, сделав два шага вперёд и замер в считанных сантиметрах от распластанной, опухшей физиономии Албания. Он с удовлетворением увидел, как тот отшатнулся. - Иди к своему дружку, да посмотри, чем это кончится. Меня напрямую назначил Цезарь. Хочешь оспорить – подай жалобу ему самому, милости прошу. Кто я? Я настоящий солдат, а не какой-то пьяный хмырь, притворяющийся воином. Убирайся сейчас же, пока мне не придётся вытолкать твою жирную задницу через ворота на глазах у всего лагеря.

Албаний обернулся, в поисках поддержки у своих подручных, но никто не осмелился навлечь на себя гнев Катона.

- Трусы вы, - плюнул он. - Я ещё вернусь. И когда придёт этот день – вы об этом пожалеете. Клянусь. - С этими словами он протиснулся к двери и вышел.

Наступила натянутая тишина, пока шаги удалялись, и Катон возвратился на своё место под бюстом императора. Голос его стал тише, но острым и непреклонным тоном он продолжил.

- Думаю, Албаний не будет последним, кто потеряет здесь место. Я дам каждому из вас честный шанс доказать, что вы достойны своего звания. Те, кто не выдержит, будут заменены. То же самое касается и рядовых. Мы – часть римской армии. Наш император и наш народ полагаются на нас, чтобы поддерживать порядок на улицах и в окрестностях города. Мы их не подведём. Когда я с вами покончу, городские когорты встанут вровень с преторианцами и станут образцовыми подразделениями Империи. Я не приму что-либо меньшее.

- Если кто-то из вас не в состоянии или не хочет соответствовать этим стандартам, советую подать в отставку до конца дня. Остальным обещаю: лагерь будет управляться твёрдой рукой. Будет дисциплина. Будет порядок. Будет опрятность. И будет жёсткая подготовка. Я заставлю вас потеть так, чтобы у вас болело в тех местах, о которых вы и не подозревали, и проклинать меня от рассвета до заката, день за днём…

Он сделал паузу, чтобы убедиться, что каждый понял, что его ждёт.

- Через час пройдёт полная проверка всех трёх когорт и их казарм. - Разойдись! - Закончил он.

******

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

- Хмм… - проворчал Требоний, окидывая взглядом префектские покои. - Неплохо. Думаю, из этого можно сделать удобное логово, господин. Лучше, чем некоторые приживалки в Британии, где нам приходилось жить, но хуже, чем обстановка на вилле.

В последней фразе слышалась тень обиды, и Катон уловил её без труда. В письме к Клавдии он просил прислать Требония в лагерь; он надеялся, что оба они вернутся на виллу, как только он аккуратно сумеет отвадить Нерона от поиска нового командира городских когорт. Это потребует такта: нельзя делать себя совершенно незаменимым, но и исполнять службу так плохо, чтобы разозлить Нерона и подыгрывающего ему Тигеллина. Между тем дел хватало – нужно было поднять людей до должного уровня.

Требоний появился у кухни в подвале башни.

- У начальника тут никаких запасов, - доложил он.

- Ничего удивительного. Тигеллин и Албаний почти не показывались здесь. Я сниму у банкира на Форуме немного монет – закупишь провизию. - Катон задумался на миг. - Хочу, чтобы ты готовил все мои блюда. И всё, что купишь для кладовой, храни здесь, в штабе. Пока так.

Требоний приподнял бровь:

- Вы ждёте неприятностей, господин?

Катон помедлил, прежде чем открыть ординарцу свои опасения. Отравления – привычное средство политической борьбы в Риме. В городе, где эпидемии и лихорадки часты, яд добыть и подмешать было проще простого, а последствия легко выдать за естественную болезнь. Ему было неловко просить Требония поставлять еду в таком режиме, но его назначение не всем в Риме пришлось по вкусу – некоторые весьма влиятельные люди не станут избыточно переживать, если с ним что-то случится. Пусть Албаний и удалён, но в рядах офицеров и солдат оставались люди, приверженные прежнему начальству и враждебно настроенные к нему. Надо было держать ухо в остро.

- Неприятности? Может быть. Здесь совсем другая ситуация, чем в Британии. Там, по крайней мере, мы знали, кто наши враги, и могли положиться на плечи товарищей. Тут – не уверен. Лучше перестраховаться.

Требоний кивнул.

- Сделаю, командир. Можете на меня положиться.

- Я знаю. На первых порах придётся разбираться, кому можно доверять. Кстати – найдёшь Лемула и пришлёшь ко мне? Мне надо с ним переговорить.

- Так точно, господин.

Они обменялись салютом, и Требоний покинул башню, направляясь к баракам, где располагались Лемул и его люди. Катон поднялся по ступеням на крышу и окинул взглядом лагерь.

Прошло два дня с момента его прибытия. С утра, как и накануне, он поднял людей на уборку: велел вычищать казармы, замазывать трещины в стенах, белить здания. Теперь лагерь уже начинал напоминать настоящий армейский гарнизон – аккуратный, чистый, выровненный по одной линии. Всё именно так, как ценят настоящие солдаты, за плечами у которых долгие годы службы.

Но внешний лоск – это ещё не всё. На самом деле, он мало чего стоит, если за ним не стоит дисциплина и тренировка, если не пробуждён тот самый солдатский стержень – гордость за себя, за контуберний, за центурию и когорту. Вот это и будет настоящим испытанием для Катона. Тигеллин опустил планку так низко, что поднимать её теперь придётся железной рукой. Парней нужно будет снова превращать в бойцов, а не в уличных громил, которых время от времени посылают разогнать толпу, пока их офицеры прохлаждаются и прожигают императорское жалованье на пьянки и любовниц.

Вглядываясь в суету лагеря, Катон почувствовал лёгкое воодушевление. Всё это он уже проходил. Не раз принимал командование над подразделениями, которые были на грани разложения, и всегда вытаскивал их, заставлял снова стоять строем. Но на этот раз всё было иначе. Прежде это были части на окраинах Империи, где солдаты знали: их жизнь зависит от того, насколько хорошо они служат. А здесь, в столице, не было врага, с которым нужно сражаться – только огромная, временами беспокойная толпа, чьи мелочные раздоры легко перерастали в уличные стычки, а голод и копившееся отчаяние могли обернуться бунтом против тех, кто правит.

Вот почему власть вкладывала столько сил и денег в зрелища – гонки колесниц, гладиаторские бои, бесплатную раздачу зерна и прочие подачки. Отвлечь – вот ключ. Это был секрет, благодаря которому богачи и вельможи держали толпу в узде: обдирали её до нитки, при этом изображая благодетелей.

И всё же городские когорты – это воинская часть. Они получают то же жалованье, что и легионеры, и Катон был полон решимости заставить их служить так, чтобы соответствовать этой плате. Всё остальное было бы плевком в то, во что он верил всю жизнь.

Он заметил, как через плац к башне направляются Требоний и Лемул, и повернулся, чтобы спуститься в свои покои и принять центуриона.

Лемул вошёл в вычищенной тунике, кольчужном доспехе и с фалерами, рассыпанными на грудных ремнях. Он чётко вытянулся и вскинул руку в салют. Отвечая, Катон заметил на его предплечье белую полосу побелки и сдержал улыбку: центурион, очевидно, сам помогал своим людям на работах и успел переодеться в парадное только после вызова. В глазах Катона его авторитет только вырос.

- Вольно. Садись, - сказал он.

Лемул подтащил табурет с противоположной стороны стола и сел напротив. Катон занял место за письменным столом.

- Лагерь уже выглядит куда лучше, - начал он. - Хорошее начало.

- Так точно, господин. Место превратилось было в свинарник. Срамота.

- Именно. Но работа только начинается. Людей нужно снова тренировать, чтобы вернуть им форму и готовность исполнять службу как положено.

- Службу? - Лемул усмехнулся уголком рта. - Если это можно так назвать.

- Твоя ирония понятна, Лемул. - Катон кивнул. - Но это воинское подразделение, и даже если им не предстоит настоящих боёв, они должны быть готовы к любым чрезвычайным ситуациям. Даже если всю жизнь они проведут, поддерживая порядок в Риме, я хочу, чтобы они делали это с гордостью. И чтобы римляне тоже могли ими гордиться.

- Понимаю, командир.

- Хорошие солдаты заслуживают хороших командиров, - продолжил Катон. - Таких, как ты, если мой взгляд на людей меня не подводит. Поэтому я назначаю тебя исполняющим обязанности трибуна Первой когорты, пока с Албанием разбираются. Это не постоянное повышение, имей в виду. Как только Албания окончательно спишут, на его место посадят кого-нибудь из любимчиков Нерона или из приближённых советников. Система покровительства в Риме так устроена – ничего не поделаешь. Но я постараюсь потянуть время, пока ты приведёшь когорту в порядок и подготовишь к новому начальнику. Твоя надбавка и все привилегии трибуна будут сохранены на время исполнения обязанностей.

- Так точно, господин. Благодарю.

- Взамен я ожидаю от тебя только лучшего. И уверен, что не разочаруюсь.

- Можете на меня рассчитывать, господин.

Катон кивнул.

- Тогда перейдём к следующему. Мне нужно знать, что ты можешь рассказать о прочих офицерах лагеря.

Лемул чуть повёл плечом.