Он позволил себе предаться этому чувству ненадолго, прежде чем заставил себя остановиться. Гнев был бесполезен, если не приносил плодов, а лишь подогревал чувство несправедливости. Тогда Катон стал размышлять не как солдат, а как человек, ищущий выход. Как можно изменить Рим к лучшему? Если ему самому не суждено занять место с реальной властью, может, стоит найти кого-то достойного – человека, у которого есть этот шанс. Поддержать его, направить. Может быть, однажды этот человек сумеет покончить с институтом императора и вернуть власть Сенату и народным трибунам – тем, кто когда-то выражал интересы простых римлян.

Печальная истина истории заключалась в том, что люди редко берегут институты, сделавшие их державу великой. Вместо этого они слушают сладкие, завораживающие речи богачей и властолюбцев, которые уговаривают народ добровольно отдать им власть. А уж когда власть в их руках – прощай, честь и долг: эти пронырливые демагоги и не подумают отказаться от полномочий, полученных от доверчивой толпы. Так, шаг за шагом, династия всё более вырождавшихся недоумков довела Рим до нынешнего состояния. Пока чернь сыта и развлекается зрелищами, напоминая себе о «величии Рима», она забывает, как низко пала, позволив жалким тиранам управлять собой. Забывает и начинает верить, будто её интересы совпадают с интересами императоров.

«Перемены неизбежны», - решил Катон. Когда представится возможность, нужно будет быть готовым – найти и поддержать достойного человека. Такой человек уже маячил у него в мыслях: Веспасиан. Возможно, тот ещё не помышлял о власти, не осознавал, что способен положить конец гнилой императорской династии, тянущейся от Августа. Пока было рано судить. Веспасиан мог пасть жертвой ядовитых придворных интриг, мог оказаться слабее, чем казался. Но время покажет.

А пока – главное было выжить при нынешнем режиме и уберечь семью и тех, кто зависел от него. Если для этого придётся надеть тогу префекта городских когорт, что ж, пусть так. Катон только надеялся, что этот путь не затянется. Любой высокий пост в Риме – это поход по тонкому льду, где каждый шаг может стоить головы, а каждая улыбка – обернуться предательством.

***

Прошло три дня, и Катон начал осторожно надеяться, что Нерон передумал – его каприз, как обычно, выдохся. Назначение Катона наверняка раздражало Тигеллина. Он живо представил, как тот уже вынашивает план подставить его под обвинение в измене, чтобы расчистить дорогу своему прихлебателю. При таких раскладах отсутствие новостей было лучшей из новостей, и с каждым днём это молчание звучало всё приятнее. Катон даже позволил себе мечтать, что скоро покинет Рим и вернётся к Клавдии и Луцию.

Но на рассвете четвёртого дня дом разбудил громкий, настойчивый стук в дверь. Пока Катон натягивал тунику и шёл к атриуму, там уже стояли Макрон и управляющий – настороженные, напряжённые, словно ожидали худшего.

- Открывай! Во имя императора! - раздался снаружи резкий, властный голос.

Хотя Катон и Макрон провели долгие годы вдали от Рима, они прекрасно знали о преторианских «ночных гостях» - карательных отрядах, которые прославились ещё при Калигуле и Клавдии. Те приходили на рассвете: одних увозили в подземелья под дворцом, других убивали прямо у порога.

Макрон бросил взгляд на Катона, приложил палец к губам и, ступая бесшумно, подошёл к двери.

- Кто там? - спросил он хрипло. - Что вам нужно?

- Преторианская гвардия! Мы пришли за Квинтом Лицинием Катоном. Открывай!

- Миг терпения! - крикнул Макрон в ответ, потом обернулся к другу.

- У тебя ещё есть шанс, парень. Можешь улизнуть через задний двор. Я потяну время, сколько смогу.

Катон мгновенно всё просчитал. Если он сбежит, преторианцы всё равно пошлют всадников к вилле, а там – Клавдия и Луций. Это поставит их под удар. Что бы ни задумали эти псы, лучше встретить их лицом к лицу – здесь и сейчас.

Он коротко мотнул головой.

- Пусти их.

Макрон вопросительно приподнял бровь – последняя возможность передумать. Но Катон стоял твёрдо, и Макрон тяжело вздохнул. Он отодвинул засовы и медленно распахнул дубовую дверь, украшенную медными заклёпками.

В тусклом рассветном свете стоял крохотный отряд из шести человек – белые туники, плащи с капюшонами, мечи у бедра. Командир, опцион с квадратной челюстью и серыми глазами, смерил Макрона взглядом.

- Не больно ты спешил, - буркнул он. - Где твой хозяин?

- Не больно я спешил, служака!? - рявкнул Макрон строевым голосом, так что звук отдался под аркой. - Я – центурион из резерва, слышал? Так что, во имя всех богов, язык придержи и веди себя с уважением! А не то я мигом впаяю тебе выговор за неповиновение и вышвырну обратно в рядовые, как пить дать! Смир-р-но, Дисовы дети!

Опцион громко топнул калигой и вытянулся по стойке смирно. За ним, торопливо и неуклюже, выпрямились и остальные. Макрон смерил их тяжёлым взглядом, как будто собирался лично проверить, кто дышит громче положенного, потом вернул взор к командиру.

- Вот так-то лучше, - процедил он. - А теперь объясни, зачем вы тут с рассвета орёте, будто стены брать пришли?

Опцион, сжав губы, сунул руку в кожаную суму у пояса и достал свиток папируса, запечатанный сургучом.

- У меня послание для префекта Катона, господин. Мне сказано, что он живёт в этом доме. Он здесь?

Макрон чуть отступил в сторону и мотнул подбородком в сторону Катона, стоявшего на пороге атриума.

- Заходи один, - велел он. - Остальные – ждать на месте. Моя жена чистоту блюдёт, ей не по душе, когда солдафонские калиги грязь по дому разносят.

- Слушаюсь, господин. - Опцион сделал знак своим, чтобы стояли смирно, после чего поднялся по ступенькам и подошёл к Катону, протягивая свиток. - От начальника императорской канцелярии, господин.

- В чём обвинение? - спокойно спросил Катон, хотя сердце уже гулко колотилось. Он был почти уверен, что Тигеллин добрался до него.

- Господин? - Опцион моргнул.

- Неважно. - Катон взял свиток, чувствуя, как под ладонью дрожит сухая бумага, - будто сама судьба сжалась в тугую трубку. Он глубоко вдохнул, сорвал печать и развернул папирус. На аккуратных строках, выведенных писцом дворца, лежала его новая участь.

«От Полидора, вольноотпущенника, по повелению Цезаря доблестному слуге префекту Квинту Лицинию Катону, приветствие.

Настоящим вам предписывается немедленно принять командование городскими когортами Рима. Вы обязаны без промедления явиться в расположение когорт, чтобы принести присягу и приступить к исполнению своих обязанностей».

Катон прочитал послание вслух, затем свернул папирус.

- Похоже, вопрос решён окончательно.

- Ага, - буркнул Макрон. - Придётся привыкать к новому хомуту.

Катон повернулся к опциону.

- Послание доставлено. Ты и твои люди свободны.

Опцион метнул быстрый взгляд на Макрона, потом снова на Катона.

- Простите, префект, но в моих приказах сказано: передать свиток и сопроводить вас до штаба городских когорт.

- В качестве пленного? - спросил Катон с сухой усмешкой.

- Скорее как почётный эскорт, господин. Чтобы произвести должное впечатление, когда прибудете.

- Вот как… Понятно. Подождите снаружи. Мне нужно пару минут – приодеться по случаю.

- Слушаюсь, господин.

Когда дверь за преторианцем закрылась, Катон быстро заговорил:

- Передай на виллу, пусть Клавдия знает, что случилось. Скажи, я постараюсь держаться подальше от неприятностей. Ей пока нельзя никуда ехать. Если там появятся чужие – пусть Требоний скажет, что хозяин с семьёй уехали.

- Понял, займусь.

Катон замер, стиснув кулаки.

- И скажи ей… - начал он, но осёкся, не найдя слов.

Макрон кивнул, его голос смягчился.

- Не надо слов, парень. Я передам. Она поймёт.

Катон заставил себя улыбнуться.

- Спасибо, брат.

Он поспешил в свою спальню и пересёк комнату к большому сундуку, где хранилось его снаряжение. Крышка тяжело скрипнула, и Катон достал изнутри красную тунику, армейский плащ, калиги, гладий с поясом, чешуйчатый панцирь и шлем. Гребень шлема уже повидал лучшие времена – он провёл рукой по жёсткой окрашенной конской гриве, пытаясь хоть как-то придать ей приличный вид.

Он одевался неторопливо, спокойно, словно обдумывая каждый элемент экипировки и вместе с ним – новый поворот своей судьбы. Когда последняя пряжка на боку панциря была затянута, Катон поправил ремень для меча, плащ и окинул себя взглядом. Всё выглядело как надо – воин снова был готов к строю.

Подхватив шлем подмышку, он вернулся к двери.

Макрон, увидев его, ухмыльнулся.

- Вот теперь ты снова на своём месте. А то, признаться, было странно видеть тебя без снаряжения, с тех пор как мы вернулись из Британии.

Катон кивнул. Он и сам чувствовал, что форма сидит на нём как влитая. Годы службы сделали своё дело – в этих доспехах он словно обретал самого себя, даже несмотря на все мечты о мирной жизни. Может, он и хотел быть гражданским, но кровь солдата из него уже не выкипишь.

Они обменялись коротким, молчаливым взглядом – старое братство, закалённое в боях, не нуждалось в словах. Макрон распахнул дверь. Катон шагнул на улицу, где опцион уже выстроил людей по обе стороны.

Он надел подшлемник, плотно пригнал шлем и затянул ремешки под подбородком.

- Ну что ж, - сказал он спокойно. - Пора. Я готов. Вперёд!

******

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Лагерь трёх городских когорт располагался в излучине Тибра, неподалёку от древнего Марсова поля²⁶. Когда-то эта обширная площадка служила плацем для строевых учений, местом, где граждане Рима упражнялись с копьями и щитами. Но те времена давно канули в Лету. Теперь здесь громоздились храмы, первые каменные арены, театры, бани и целые ряды лавок. Ещё при Августе когортам отвели временные казармы – ветхие постройки, кое-как расставленные вокруг плаца. Прошло полвека, а они всё ещё ждали новых помещений. Несмотря на то что Марсово поле утопало в великолепии свежих мраморных фасадов и колоннад, район вокруг лагеря оставался одним из самых убогих во всей столице.

Грязные, потрескавшиеся стены доходных домов теснились вдоль берега стремительного Тибра. Когда шли дожди, узкие переулки превращались в канавы, и вода подмывала дома – слабейшие складывались, как карточные, хороня жильцов под грудами обломков. Кто-то погибал от обвала, кто-то захлёбывался в мутной жиже. А когда случались пожары, выбраться удавалось не всем – одни сгорали заживо, другие умирали в дыму.

Зимой в этих домах пробирал холод до костей, летом – невыносимая духота, а воздух вечно пропитан вонью людских тел, тухлой едой и особенно сильно – кислым смрадом кожевни, что сливала отходы прямо на улицу.

Когда Катон и его сопровождающие наконец пробились через лабиринт улиц, солнце уже стояло высоко. Перед ними вырастали главные ворота лагеря. С обеих сторон тянулась двухэтажная стена – задние фасады казарм, образующих периметр плаца. На нижнем уровне не было ни одной двери, а выше виднелись крошечные окна, закрытые ставнями. У подножия стены громоздились кучи мусора, а штукатурка была испещрена народным творчеством – смесь брани, похабных рисунков, хвалебных од и объявлений про ближайшие лавки. Старинные створки ворот держались на ржавых железных петлях. На посту скучали двое солдат. Оба сидели на низких скамейках, прислонившись к стене, пальцы небрежно зацеплены за широкие ремни поверх коричневых туник.

Первым шевельнулся тот, что слева. Услышав топот подошв Катона и преторианцев, он поднялся, пошатываясь, и нечаянно опрокинул кувшин у ног. Красное вино потекло по булыжникам, извиваясь тонкой струйкой. Его напарник даже не пошевелился – продолжал храпеть, разинув рот.

Катон сделал знак опциону остановить отряд перед воротами и сам подошёл к стоявшему солдату. Тот, отчаянно стараясь не шататься, попытался принять стойку «смирно» и уставился прямо перед собой.

- Какого, к фуриям, рожна ты тут изображаешь? – рявкнул Катон.

Солдат нахмурился.

- Господин?

- Ты что, на карауле стоишь? - Катон шагнул ближе, так что между их лицами осталось не больше локтя. От легионера несло кислым вином, будто он с утра купался в бочке.

- Д…д... да, господин.

- Тогда какого хрена ты не подал сигнал?

- Сигнал?.. - Солдат метнулся взглядом к Катону.

- Не на меня пялься, идиот! Прямо смотри! Отвечай на вопрос!

- Нам… нам не выдавали никаких паролей, господин. Сказали просто не пускать гражданских. Вот и всё. Пока не сменят.

- Ну, я тебя сейчас сменю. Стой смирно, будь ты проклят!

Катон развернулся, подошёл ко второму часовому, поднял ногу и с размаху врезал тому калигой под лавку. Тот грохнулся на землю, завопил от боли и ярости, вскочил, сжав кулаки, и, щурясь, попытался вмазать Катону по голове. Удар вышел вялый – Катон отбил его левой рукой и тут же ткнул кулаком в нос. Солдат отшатнулся, захлебнувшись ругательством, кровь хлынула из ноздрей.

Катон обернулся к первому.

- Оба вы – отстранены и арестованы. Берёшь этого пьяного ублюдка и идёшь прямиком в караулку. Доложишь дежурному, чтобы запер вас в карцер.

Солдат замялся. Катон ткнул в него пальцем.

- Живо выполняй, иначе пожалеешь, что родился!

- Так точно, господин! - тот кинулся подхватывать приятеля.

Катон повернулся к преторианцам и указал на двоих ближайших.

- Вы двое – остаётесь здесь, пока не поступят новые приказы. Остальные – за мной.

Отряд прошёл через ворота и оказался на огромном плацу, примерно в сотню шагов длиной и шириной, прикинул Катон. Порядка здесь было лишь чуть больше, чем снаружи. Стены, хоть и чистые от надписей, выглядели убого: побелка облезла, посерела, по ней тянулись полосы грязи и сырости. На дальнем конце центурион проверял строй – солдаты стояли, уперев копья и щиты в землю. По остальному двору бойцы городских когорт сидели группами у казарм: кто развешивал одежду сушиться, кто чинил доспехи или смазывал ремни.