Мия лежала в постели с влажной тряпкой на лбу, а муж в тревоге смотрел на нее. Хоть она и знала, что он тревожится только о ребенке, которого она носит, этот взгляд все равно был для нее очень дорог. Она старалась запомнить каждую черточку его лица, чтобы в предстоящие недели питать душу воспоминаниями.

— Уверена, что не нужно послать за доктором? — спросил Адам уже в который раз.

— Нет, мне просто надо отдохнуть. — Обманывать его было и в самом деле больно. — Очень жаль, что я пропущу спектакль. Девочки уже несколько дней ждут этого вечера и подбирают наряды.

Адам холодно взглянул на нее из-под опущенных век и отвернулся:

— Я передам им, что ты сожалеешь.

— Адам… — Мия сглотнула. Надо быть осторожной, чтобы все не испортить. — Я просто хочу, чтобы ты знал, как много для меня значишь.

Она не это хотела сказать, но ничего получше придумать не смогла, помня о предстоящем обмане.

Адам смотрел на нее так, словно они не были знакомы. Мия отчаянно искала в его глазах намек на хоть какие-то чувства, но видела перед собой лишь красивое, но холодное лицо.

В комнату ворвалась Лавалль и поставила на прикроватный столик еще один стакан.

— Прошу прощения, лорд Эксли. Это миссис Харпер передала для вас, миледи.

Лавалль шмыгнула носом, а ее пренебрежительный тон ясно давал понять, как она к этому относится. Она отвернулась, не подозревая, что только что их прервала.

Губы Адама улыбались, но улыбка не коснулась глаз.

— Отдыхайте, миледи.

Мия наблюдала, как удаляется его подтянутая фигура. Он знает. Не понимая толком, что именно, знает: что-то не так. Хорошо, что ей не придется с ним видеться до отъезда, а то она была опасно близка к тому, чтобы сдаться на его милость.

Адам закрыл дверь спальни жены и долго смотрел на нее, словно деревянная створка могла объяснить, отчего у него в голове тревожно бьет колокол.

Ее слова его поразили. Он очень много для нее значит — какого черта? Если он так чертовски много значит, то что ее рука делала за пазухой проклятого лакея? А если то, что она делает, так чертовски невинно, почему не объяснится?

Эти четыре с половиной дня были худшими за последние десять лет. И, что еще хуже, он с самого начала знал, что добром это не кончится. Как он мог забыть болезненный, сокрушительный и унизительный урок, который усвоил так давно: что любовь в лучшем случае ведет к разочарованию, а в худшем — к предательству? Боже! Эта женщина не дождалась даже рождения ребенка, прежде чем броситься в объятия к другому. Адаму не хотелось даже думать о том, что ребенок может быть не от него.

Что с ним не так? Что отталкивает женщин? Он делает или говорит что-то не то? И как он мог поверить ей? Его разрывало от ярости на самого себя. Он был…

— Папа? — прозвучало так тихо, что Адам едва расслышал.

Он обернулся, и от открывшегося зрелища перехватило дыхание: Ева, одетая в облако муслина клубничного цвета, непослушная копна темных волос уложена аккуратными локонами. Адам не мог налюбоваться на дочь. Он всегда считал, что она вылитая Вероника, но теперь понял, что ошибался: своим лицом сердечком и темно-синими глазами невероятной красоты она напоминала его мать.

Высокие скулы девочки — так похожие на его собственные, как только сейчас он заметил, покраснели в ожидании его реакции.

Он улыбнулся и взял ее за руку:

— Ты прекрасна, моя милая.

— Спасибо, папа, — улыбнулась девочка и стала еще прекраснее.

— Папа? — Из-за спины Евы вышли Кэтрин и Мелисса с робкими и милыми улыбками на лицах.

— Боже милостивый! — пробормотал Адам.

Что-то в груди мешало ему сказать больше.

— Мия помогла нам подобрать цвета, — сказала Мелисса, одетая в бледно-желтое платье, на фоне которого ее песочные волосы и веснушчатое лицо казались золотистыми.

Адам взглянул на младшую из девочек, чьим отцом он не был и знал об этом, и взял кончиками пальцев за округлый подбородок.

— Ты хорошенькая, как лютик, и выглядишь такой взрослой. — Он повернулся к Кэтрин. — А тебе очень идет белое — совсем невеста.

Ева и Кэтрин, унаследовавшие от них с Вероникой темные волосы и цвет глаз, обещали стать красавицами, как их мать. Адаму оставалось лишь надеяться, что от матери им досталась только внешность.

* * *

Адам получил от этого вечера гораздо больше удовольствия, чем ожидал. Ему понравилось не столько само представление, сколько радость, которую оно принесло его дочерям. Они пили лимонад в своей личной ложе вместе с внучкой леди Хаммерсмит и несколькими другими знакомыми молодыми дамами. Окружающие наверняка сочли странным, что он взял с собой Еву и Мелиссу — совсем еще девочек, но Мия убедила его, что им полезно будет ненадолго выйти в свет, и Адам с ней согласился. Его настолько очаровал восторг девчонок по поводу спектакля, что он жалел, что Мия его пропустила, хотя ее присутствие в ложе повлекло бы за собой неловкость, по крайней мере для него.

Когда они вернулись домой, в передней их встретил не только дворецкий Бетсон, но и Сейер с горничной его жены, словно они все ждали его возвращения. Адам удивленно посмотрел на Сейера и заметил, что всегда невозмутимый камердинер несколько взволнован.

По спине пробежал холодок страха.

— Ждите меня в кабинете, — приказал он Сейеру и Лавалль.

Казалось, конца не будет восторгам, уверениям в любви и пожеланиям спокойной ночи. Наконец девочки разбрелись по своим комнатам, и, дав Бетсону знак следовать за ним, он направился в кабинет, где перед большим столом его уже ждали встревоженные слуги.

— Что случилось, Сейер?

— Милорд, — начал камердинер, бросив нервный взгляд на француженку, — э-э… мадемуазель Лавалль нашла письмо на ваше имя, когда недавно заглянула к леди Эксли. Она, э-э… — Он с мольбой посмотрел на горничную, но та проигнорировала его взгляд. — Э-э, по всей видимости, леди Эксли уехала, милорд. — Сейер протянул хозяину запечатанную записку на личной почтовой бумаге Мии с вензелями.

Адам опустился на стул, опасаясь упасть. Записка в руке казалась ему едва ли не смертным приговором и распечатывать ее он почти боялся.

Все повторялось, словно какой-то нескончаемый кошмарный сон.

— Присядьте, — сказал он слугам, в тревоге застывшим у стола.

Почерк у его жены был совершенно детский — такой могла иметь женщина, которой мало доводилось писать. Были здесь какие-то пятна и чернильные кляксы, словно ее совсем не заботило, как будет выглядеть это послание.

«Адам, ты даже представить себе не можешь, как я сожалею о том, что вынуждена сделать. Никакие слова не смогут улучшить эту новость: я ухожу от тебя, потому что у меня нет другого выхода. Я не могу сказать, почему ухожу и куда направляюсь, иначе ты меня остановишь, а это недопустимо.

Я оставляю тебя не потому, что не люблю или хочу этого, а потому что должна.

Как только я покончу с делом, ради которого ухожу, непременно вернусь к тебе. Ты наверняка будешь тревожиться о ребенке, которого я ношу, и бояться, что ему причинят вред.

Пожалуйста, знай: я буду оберегать нашего нерожденного ребенка и твоего наследника, как только смогу.

Надеюсь, ты сможешь простить меня, но даже если нет — я пойму.

Твоя жена Мия».

Адам перечитал записку несколько раз, опасаясь, что упустил что-то важное, какой-то существенный фрагмент информации.

Он взглянул на слуг. Похоже, весь его вид выражал полнейшую растерянность. Наконец заговорил Бетсон. Обычно чинный дворецкий был бледен и подавлен.

— Милорд, мне тяжело говорить вам об этом.

— Что такое, Бетсон? — Адам не представлял, как ему удалось спросить это спокойно, в то время как внутри он разрывался на куски.

— Сегодня днем, когда я отправил Карлсона с поручением, он видел леди Эксли довольно… бурно обсуждавшей что-то с… неким человеком.

— Человеком?

— Да, милорд, с мужчиной.

Адам нахмурился, его бросило в жар.

— И что с того?

Бетсон сглотнул:

— Они обсуждали что-то с большим… пылом, милорд. Со стороны Карлсона это было неправильно, но он задержался и подобрался поближе, чтобы… э-э, говоря откровенно, милорд, он подобрался достаточно близко, чтобы подслушать разговор леди Эксли и молодого человека.

Бетсон опять умолк, и Адам выкрикнул, напугав и себя, и остальных присутствующих:

— Черт побери, да не тяни ты!

— Карлсон сказал, что они не все время говорили по-английски — еще по-французски и на каком-то другом языке. Карлсон не все смог разобрать, но точно слышал слово «выкуп».

Адам молча смотрел на дворецкого, и тот продолжил:

— За кого выкуп, какой — он не смог понять, но ее милость очень переживала за кого-то по имени Габриель.

— Габриель?

Бетсон кивнул:

— Да, милорд, вроде бы так.

Адам взглянул на записку: там определенно никакой Габриель не упоминался.

— Это все, что Карлсону удалось услышать?

Бледные щеки Бетсона покраснели как яблоки.

— Бетсон, если ты сейчас же не расскажешь мне абсолютно все, я тебя уволю! — пригрозил маркиз, и эти тихие слова напугали дворецкого куда больше.

— Они собирались встретиться сегодня ночью в «Черном лебеде», милорд.

Черт побери! «Черный лебедь» — самый сомнительный постоялый двор в Брайтоне. Не раз его обыскивали сборщики пошлин. До обысков он был, пожалуй, самым известным местом встречи контрабандистов — все знали, что в его подвалах хранится контрабанда.

— Приведи сюда Карлсона.

Когда дворецкий вышел, Адам обернулся к остальным слугам.

— Кому-то из вас есть что добавить к этому?

— Только то, что госпожа взяла с собой очень мало своих вещей, милорд, — сказала француженка, неодобрительно скривив узкое лицо, словно в побеге Мии был как-то повинен ее муж.

— Можешь идти.

Лавалль поднялась и с явной неохотой покинула комнату.

Адам снова плюхнулся в кресло и взглянул на Сейера.

— Когда мы поговорим с Карлсоном и он опишет нам того мужчину, ты отправишься на постоялый двор и выяснишь, когда они уехали и куда направились.

Сейер кивнул, как всегда, с непроницаемым видом. Адам невольно задался вопросом, о чем тот думает. Уже третья жена его хозяина при первой же возможности бежала от него куда подальше. Боже всемилостивый, что же начнется, когда об этом прознают авторы скандальных листков!

Когда Карлсон вошел в кабинет, вид у него был как у приговоренного к казни.

— Тебе нечего бояться, — успокоил его хозяин. — Я просто хочу, чтобы ты описал человека, с которым говорила леди Эксли. Пожалуйста, во всех подробностях, только побыстрее. Время дорого.

Лакей глубоко вздохнул.

— Молодой, лет двадцати пяти. Говорил как француз, но на француза не похож. Он… — Карлсон с трудом подыскивал слова. — Здоровенный такой, милорд, загорелый до черноты, светловолосый. Глаза странные: желтые, как у демона… ну очень необычные, милорд.

Он умолк, глядя на хозяина в ожидании.

Адам коротко кивнул:

— Продолжай.

— Одет был как благородный, необычно, неожиданно даже при такой грубой внешности.

— Грубой? — повторил Адам.

— Да, милорд. Ручищи здоровые, и плечи как у быка. Я не рискнул подойти ближе, но даже мне было видно, что это работяга. Прошу прощения, милорд, — сказал Карлсон, почему-то покраснев.

Адам поднял брови:

— Это все?

Лакей с минуту подумал:

— Да, милорд.

Адам отослал его и повернулся к Сейеру.

— Пойду переоденусь, а ты упакуй все самое необходимое, лишнего не бери, и оседлай Буруна для себя и Макса для меня. Встретимся в «Черном лебеде», оттуда и поедем. — Он сделал паузу. — Не знаю, что это за человек, но у Мии не так много знакомых в Англии. Я почти уверен, что мне известно, куда она направляется, надо просто уточнить.

Его слова так удивили Сейера, что тот даже продемонстрировал что-то похожее на эмоции, но Адам пока не собирался ничего объяснять.

Как только Сейер ушел, он взял кольцо с ключами, припрятанное за часами, и отпер небольшой шкафчик, где в отполированном до блеска деревянном ящичке хранил дуэльные пистолеты, а еще короткую шпагу.

Переодеваясь в костюм для верховой езды, Адам еще раз мысленно повторил то, что необходимо сказать Бетсону до отъезда. В первую очередь следовало объяснить дочерям их с Мией внезапное исчезновение.

Натягивая сюртук, он почувствовал что-то в нагрудном кармане и вытащил оттуда маленькую дамскую зеленую перчатку и невольно улыбнулся. Мягкая кожа все еще хранила ее запах, и Адама буквально скрутило от тоски. Глядя на изящную вещицу, он пообещал:

— Я вас отыщу, миледи. И когда сделаю это…

Он замолчал. Что будет тогда? Разве она может что-то сказать или сделать, чтобы изменить его чувства — ярость, опустошение и потерянность?

Адам пожал плечами, засунул перчатку Мии за край жилета и взял собственные. Когда он до нее доберется, то заставит ответить на эти вопросы.