В то время как другие женщины — особенно мачехи — нашли бы шестичасовую поездку в тесной карете в компании трех девчонок пыткой, Мия находила ее веселой и забавной. После нескольких месяцев в Лондоне, проведенных в обществе взрослых людей, чьи взгляды на приличия и благопристойность сильно отличались от ее собственных, она испытывала облегчение от общения с тремя юными леди, которые восхищались ее темпераментом и манерами, а не осуждали их, чего никак не скажешь об их вечно недовольной гувернантке, мисс Темпл, которая, к счастью, ехала во второй карете.

Мия пыталась убедить Джессику присоединиться к их поездке, которая обещала быть весьма приятной и не слишком продолжительной, но ее золовка, по своему обыкновению, решительно отказалась.

— Может, это эгоистично, но я лучше проведу время в одиночестве, — призналась Джессика, прежде чем одарить Мию одной из своих редких улыбок. — Но я вовсе не против предоставить вам длинный список покупок.

С тремя девчонками управляться непросто, и Джессика самоотверженно заботилась о них. Падчерицы Мии оказались милыми и неизбалованными. Даже Ева, чей буйный нрав со стороны мог показаться признаком вседозволенности, была предупредительна и добра как к своим сестрам, так и к остальным обитателям поместья.

Девочки сидели напротив и спорили из-за какой-то книжки, которую Кэтрин взяла с собой, чтобы развлекать их в пути: две черных, как вороново крыло, головы и одна песочно-желтая.

Мия почти сразу же догадалась, что Мелисса не может быть родной дочерью Адама. В отличие от сестер с их изящными фигурками и темными волосами, похожих как две капли воды на своего отца, Мелисса была светловолосой и пухленькой, а нос картошкой, полные губы и карие глаза нисколько не напоминали никого из родных маркиза.

Надо отдать ему должное, Адам обращался со всеми тремя дочерьми одинаково, то есть держался на расстоянии. Мия не понимала, почему он так сторонился своих детей. Под маской холодного презрения скрывался человек любящий и щедрый. Мие не потребовалось много времени, чтобы разглядеть его настоящий характер, но, сколько ни старалась, ей не удавалось включить его детей в круг теплых чувств, которые они питали друг к другу.

Мия просто не понимала его отношения к дочерям. Ее любовь к Джибрилю была настолько всепоглощающей, что держать его на расстоянии вытянутой руки было все равно что перестать дышать. Мия знала, что Адам любит своих дочерей, даже ту, что не имеет с ним кровного родства; видела нежность в его глазах в те редкие моменты, когда его самоконтроль давал трещину и он забывал скрывать свою любовь к девочкам, но эти моменты всегда были мимолетны, и сразу же за ними его лицо принимало другое выражение, которое можно назвать не иначе как ужасом.

Несколько раз она пыталась поговорить об этом с Адамом, но он немедленно закрывался и лицо его становилось таким же холодным и суровым, как в первые недели их знакомства. И Мия шла на попятный в страхе, что недели их любви и страсти всего лишь плод ее живого воображения.

Ее пугала сила собственных чувств, и больше обманывать себя она не могла: впервые в жизни она влюбилась — влюбилась в собственного мужа.

Адам ехал верхом рядом с каретой. Его великолепную фигуру в плаще с капюшоном не мог скрыть даже туман. Он поймал взгляд жены, и губы его медленно изогнулись в улыбке, от которой каждая частичка ее тела затрепетала. Адам же, словно не знал, как на нее действует, отвернулся, продемонстрировав самодовольный профиль.

Мия заметила, что Ева неотрывно смотрит в окно с мольбой в глазах, следуя взглядом за человеком, который ехал так близко, но всегда оставался вне ее досягаемости. Это немое страдание на лице девочки привело ее к мысли докопаться до истинных причин отстраненности маркиза. Когда в следующий раз она затронет эту тему в разговоре с Адамом, страх потерять его больше не помешает узнать ответы на свои вопросы.

Адам в кабинете пытался сосредоточиться на счетах и письмах, горой лежавших перед ним на столе.

Дом в Брайтоне приятно его удивил, когда они прибыли туда двумя неделями раньше. В последний раз он приезжал сюда за год до смерти Вероники. После этого Адам распорядился покрасить и обставить дом заново — ее вкус в оформлении интерьеров был ему так же противен, как и ее мерзкие развлечения.

В комнатах, когда-то обтянутых темно-красным шелком, теперь преобладали оттенки голубого и зеленого с редкими вкраплениями теплого коричневого и золотого. Это сочетание цветов сделало их просторными и уютными.

Их с Мией спальня была поменьше тех, что в замке или Эксли-хаусе, но это не имело никакого значения, потому что она отказывалась спать в одиночестве, да и он больше не желал ложиться без нее.

Адам улыбнулся при мысли о своей когда-то неприкосновенной спальне, где теперь всюду были следы пребывания Мии: вездесущие подушки, коврики, предметы ее одежды и обуви, разбросанные в полнейшем беспорядке.

К удивлению Адама, Сейера эти перемены, кажется, не смущали. Правда, его чуть удар не хватил, когда Мия как-то зашла к нему, полуголая в гардеробную, а Сейер его как раз одевал.

И потом без зазрения совести она не раз отрывала его от процесса одевания, выдвигала предложения и делала замечания — словом, всячески нарушала тихую и предсказуемую рутину, к которой он так привык.

Однажды, во время одного такого случая, он заметил в зеркале отражение своего обычно уравновешенного камердинера и был поражен. Впервые на его памяти Сейер улыбался по поводу очередного безумного предложения, брошенного Мией через плечо, прежде чем Адам отослал ее прочь, чтобы закончить с одеванием. Стоило двери закрыться, как он услышал ее смех и увидел оставленную в гардеробной туфлю — словно в доказательство ее присутствия.

Адам с трудом это осознавал, но ему были по душе ее постоянные вторжения. Что касается самой Мии, для нее было вполне естественным, учитывая, как она жила долгие годы, ходить обнаженной и окруженной множеством людей. Ее это ничуть не утомляло и не раздражало.

И лишь в одно место — где он справлял нужду, — ей строго-настрого запрещалось вторгаться (это был маленький уголок в его комнате, скрытый за ширмой).

Мия же вовсе не стремилась скрывать своих интимных привычек и частенько приводила его в ступор легким отношением как к своему телу, так и к его. Именно благодаря невероятной степени близости между ними Адам заметил ее внезапное недомогание. Хоть она и выглядела нежной и хрупкой, здоровье у нее было многим на зависть.

Аппетит у Мии всегда был отменный, а энергии хоть отбавляй. Она категорически не желала покидать постель, если он все еще был там. До тех пор, пока он был рядом, она с удовольствием проводила время в лености и спала сколько угодно, поэтому Адам приобрел привычку вставать пораньше, быстро разделывался со срочными и необходимыми делами и нырял обратно в постель, так чтобы она даже не догадывалась, что он куда-то уходил.

Несколько дней назад Адам проснулся пораньше, намереваясь дописать свои соображения по поводу работ в одном из его домов, и с удивлением увидел, что Мии нет в постели.

Заглянув в их общую гостиную, а затем к ней в спальню, поначалу он ее не заметил и уже собрался уходить, когда услышал странные звуки. Адам нашел ее за кроватью, разумеется, голую: сидя по-турецки на полу, с тазиком на коленях, она извергала содержимое своего желудка, не в силах остановиться.

Он опустился рядом с ней на корточки:

— Любимая, тебе нездоровится?

Мия попыталась улыбнуться, но ее опять вырвало.

Адам принес кувшин с водой и тряпку, присел на полу возле жены и отвел от ее лица рыжие кудри, выбившиеся из привычного узла, который она обычно носила. Когда влажной тряпкой он отер пот с ее лба и шеи, Мия с тяжким вздохом откинулась на спинку кровати.

— Давай я положу тебя в постель, укрою и пошлю за врачом.

Адам погладил ее по бледной щеке и заметил морщинки, появившиеся от боли в уголках глаз.

Мия взяла его руку в свою, поднесла к губам и поцеловала кончики пальцев, одарив мужа усталой улыбкой.

— Мне не нужен врач, дорогой.

Она прижала его руку к своему лицу там, где кожа была самой горячей.

— Глупости, Мия! Ты наверняка подхватила грипп. Врач посмотрит тебя и даст что-нибудь от расстройства желудка, чтобы ты смогла выспаться.

— У меня нет гриппа, да и вообще болезни.

У Адама перехватило дыхание.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Ни снотворное, ни что-либо другое мне не поможет: просто придется подождать девять месяцев, и все само пройдет.

Адам, пораженный, мысленно пересчитал недели, что прошли после свадьбы, и выдавил, не в состоянии придумать что-нибудь более осмысленное:

— Любимая…

Его взгляд метнулся к ее обнаженному животу, но Адам не обнаружил никаких изменений. Пальцы потянулись к кольцу в пупке, которое так его возбуждало, и, глядя ей в глаза он погладил живот.

— Не волнуйся. — На ее губах играла порочная улыбка. — Это не значит, что мы должны прекратить наши… встречи.

Адам безудержно расхохотался, испытав огромное облегчение от ее реакции — совсем не такой, какая была у Вероники, когда та узнала о своей беременности.

При воспоминании об этом пальцы Адама впились в деревянные подлокотники кресла так, что побелели костяшки. Когда Вероника ждала Еву и Мелиссу, он круглыми сутками не находил себе места из страха, что она как-нибудь причинит вред еще не рожденным детям: беременность приводила ее в ярость.

На этот раз тревожиться не придется: Мия словно светилась изнутри, когда говорила, что ждет ребенка. Несмотря на приступы рвоты, она никогда еще не выглядела такой счастливой.

Тем утром Адам распорядился принести из кухни все деликатесы, какие только пришли ему в голову, в надежде, что это поможет Мие от тошноты. Какая-то часть его существа осознавала, что он ведет себя по меньшей мере неразумно, но другая отказывалась к этому прислушаться, не заботясь о том, как он выглядит. Он с восторгом узнал, что больше всего нравится жене, когда просто коснулся ее.

— М-м да, погладь мой живот, — то и дело шептала она и довольно мурлыкала, когда он поглаживал ее плоский живот. — Мне уже лучше.

Ее лицо действительно уже не выглядело таким бледным и напряженным, как перед этим. Все следующие дни Адама не переставало удивлять желание Мии не просто чувствовать его прикосновения, но и гордиться своим положением. Вероника, когда была в тягости, пряталась от него, словно прокаженная. Мия же, напротив, еще больше теперь проводила с ним время обнаженной, и они вместе обсуждали, что будет теперь, когда она станет большой и круглой. Она смеялась и поддразнивала его, чем еще больше возбуждала, хоть это и казалось невозможным.

Он словно перенесся в какую-то более яркую и полную вариацию своей жизни. Его раздирали на части эмоции, на которые он, оказывается, был способен, ощущения, которые он давно позабыл. Адам теперь не мог расстаться с ней даже на день — сразу же возникло ощущение, будто от него оторвали кусок его самого.

Когда делал ей предложение, он дал два простых обещания — одно ей и одно себе, — но нарушил оба: влюбился в женщину, которая прямо ему сказала, что не хочет жить вместе с мужем.

Какого дьявола ему делать теперь?

Какого дьявола ей делать теперь?

Она беременна.

Мия отпила чаю в надежде, что это успокоит ее желудок, хоть на разум это не распространялось. Теперь Адам вернется в Лондон? Известие, что она носит под сердцем ребенка, принесло им столько восторга, но не станет ли это похоронным звоном по их чудесной счастливой жизни?

Но хоть в одном можно быть уверенной: она не сможет уехать в Оран до родов. Мия поморщилась, пугаясь своих ощущений облегчения и счастья, после того как приняла решение. Неужели она в самом деле такая поверхностная женщина, что ее радует перспектива бросить сына на произвол судьбы? От размышлений на эту тему ей едва не захотелось кричать. В конце концов она сказала себе, что, пока ребенок не родится, она не может принять другого решения, но это не значило, что у нее нет возможности отправить сыну денег.

Открылась дверь, и вошел Гембл.

— Вы желали меня видеть, миледи?

С течением времени блондин стал держаться с ней куда сдержаннее, поскольку понял, что она не собирается оказывать ему милости. Он получал от нее дорогие подарки, ему щедро платили — в отличие от других слуг, — но его это не радовало.

— Я тут подумала — может, ты скучаешь по Лондону? Нет желания ненадолго вернуться туда? — спросила Мия с улыбкой.

Гембл прищурился и хотел что-то сказать, но передумал.

— У меня нет к тебе претензий, но, может, ты скучаешь по дому? Ты ведь впервые уехал из Лондона. Верно?

Он покраснел — не то от смущения, не то от удовольствия:

— Да, миледи. Я родился и вырос в Лондоне.

Лакей сказал это с такой гордостью, что Мия невольно улыбнулась.

— Мне нужно, чтобы ты отвез посылку в Истборн. После этого можешь заехать в Эксли-хаус и провести там неделю, прежде чем вернуться в Брайтон. Тебе бы этого хотелось?

На этот раз он явно покраснел от удовольствия:

— Да, миледи.

— Отлично. — Мия поднялась и подошла к своему столу. — И, Гембл…

— Да, миледи? — Он тоже шагнул вперед, вопросительно вскинув брови, но все его мысли уже явно занимала предстоящая поездка.

— Это очень личное дело. — Мия выдвинула ящик стола, извлекла оттуда двадцать фунтов и протянула ему.

Гембл вытаращил глаза, и его рука, потянувшись было за деньгами, замерла в воздухе.

— Возьми, тебе понадобится на дорогу. Все, что останется, можешь взять себе. В знак моей благодарности.

Он посмотрел ей в глаза, и выражение его лица было совсем не таким, какое подобает иметь слуге.

— Очень хорошо, миледи.

Мия не была уверена, разумно ли давать ему столько денег. Что ж, теперь поздно об этом думать. Она выдвинула ящик пониже и достала оттуда узкий, но тяжелый сверток. В нем были драгоценности ее матери — все, кроме нескольких, что она решила оставить себе. Она так и не собралась продать их, но не сомневалась, что Бушар найдет им применение.

Мия оглядела своего лакея в облегающей ливрее.

— На свертке указано, кому его доставить. Когда ты приедешь к месту назначения, этого человека там может не оказаться, но владелец «Свинки и свистка» знает, что делать. Отправляйся сегодня же. Выбери самое быстрое средство передвижения. На обратном пути можешь не спешить, если не хочешь. Вот… — Мия протянула ему сверток. — Я не хочу, чтобы кто-то видел, что ты вышел отсюда с этим в руках. Можешь как-нибудь спрятать это под ливреей?

Гембл, как видно, был слишком ошарашен, получив от нее двадцать фунтов, чтобы найти ее распоряжение странным, поэтому оттянул отворот ливреи и расстегнул пару пуговиц, а Мия, поднявшись на цыпочки, засунула сверток ему за пазуху.

— Ну вот, почти не заметно. Смотри не потеряй…

— И что бы это значило? — раздался голос Адама.

Мия замерла, все еще не отпуская отвороты ливреи Гембла и чувствуя, как внутри закипает изумление, злость и ужас. Как она могла не услышать его шагов? Как?

Осознав, что от двери ее не видно из-за крупного тела лакея, она прикрыла глаза, отчаянно моля Господа, чтобы муж ее не заметил. Может, если она промолчит, Адам просто развернется и уйдет? Но увы: когда она открыла глаза, оказалось, что Адам стоит в паре шагов от нее и с холодной яростью смотрит на ее руки на груди у Гембла.

Мия отпустила ливрею слуги и кивнула:

— Можешь идти, Гембл.

Адам не шелохнулся, когда здоровенный лакей прошел мимо и тихонько прикрыл за собой дверь.

— Ты меня искал, любимый? — ослепительно улыбнулась Мия, но сразу же поняла, что допустила ошибку, огромную ошибку.

Маркиз опустил веки и улыбнулся так, что по ее телу пробежала дрожь.

— Искал, любимая.

— Адам, я…

— Прошу прощения, что помешал, — резко, холодно по-деловому оборвал ее муж. — Я пришел сказать, что прибыл портной. — Он коротко поклонился. — А теперь, с вашего позволения, я удалюсь.

— Адам, прошу…

Он развернулся — стремительно, как змея перед прыжком.

— Во вторник я возвращаюсь в Лондон. Уехал бы раньше, но обещал сводить девочек в театр.

Мия потянулась было к нему, но Адам буквально пригвоздил ее к месту.

— Вы свою часть сделки выполнили, мадам, и теперь я с благодарностью выполню мою.

У Мии голова пошла кругом от холодной ненависти в его голосе. Дверь со щелчком захлопнулась, и, чтобы устоять на ногах, из-под которых стремительно уходил пол, она попыталась нащупать что-нибудь у себя за спиной.

О боже! Что же она натворила?