Когда дверь за Мией закрылась, Адам глубоко выдохнул, словно весь последний час задерживал дыхание, а не наливался алкоголем. Откуда-то прямо перед ним возник поднос с портвейном, и он подозвал лакея, стоявшего у двери.

— Уберешь все позже.

Когда комната опустела, Адам откинулся на спинку стула и уставился в потолок с изображением барочной фантасмагории — вариации какого-то забытого художника на тему «Триумфа Вакха» Веласкеса. Из одежды на молодом боге был только венок из виноградных листьев, а лицо выражало некоторую озабоченность, словно это шумные гуляки подстерегли его, а не он их. Плотоядные хмельные взгляды окружавших его людей говорили о том, что наутро их ожидает сильное похмелье. Совсем как Адама.

Маркиз прикрыл глаза.

— Чертов дурень!

Язык у него сильно заплетался — закономерный результат опустошенной бутылки бренди, бог знает какого количества выпитого вина и почти пустого желудка. И все напрасно.

Суровая правда заключалась в том, что он боялся оказаться в постели с женой. Конечно, речь не о соитии, нет. Одна мысль об этом возбуждала его до крайности, и до крайности беспокоила другая: с каким жаром он овладел бы ею. До чего его доведет столь сильное влечение? Он не мог припомнить, чтобы когда-нибудь испытывал подобные чувства к Веронике.

Не то чтобы имело такое уж большое значение, что он чувствует, — он сомневался, что вообще сможет добраться до спальни жены в таком состоянии, а даже если бы ему это удалось, толку от него там было бы мало. Кроме того, после сегодняшнего обеда Юфимия, должно быть, запрет дверь и откажется его пускать.

Адам застонал. День прошел ужасно, и он сам в этом виноват. Он хотел проявить самообладание в самом начале брака, установив дистанцию и официальность в общении, а вместо этого повел себя как самовлюбленное, холодное, бесчеловечное чудовище, которым его считало высшее общество. Не говоря уже об отвратительном пьянстве.

Он, наверное, слетел с катушек, раз решил жениться вновь. Разве мало ему было двух печально знаменитых браков? Чем, черт подери, закончится третий?

Адам схватил стакан портвейна и осушил одним глотком. От этого стало только хуже, и он оттолкнул бутылку, чтобы подавить искушение выпить еще. Избавиться от непрошеных мыслей было не так легко.

Когда он в последний раз так много пил? В университете? Адам уронил голову на руки и сжал пальцами пульсировавшие виски. Он не был таким пьянчугой даже в браке с Вероникой, даже после ее ужасной смерти ему не доводилось топить боль в вине. В сущности, к тому времени как все было кончено, он не испытывал боли — вообще не испытывал ничего другого.

Адам всегда предполагал, что это Вероника украла у него способность чувствовать, отняла по кусочку за раз — немного любви тут, немного радости там, — лишила его даже способности испытывать печаль, страх или стыд. В конечном счете она отняла у него все и оставила его испещренным зияющими дырами. Эти пустоты он заполнил гордыней, презрением и высокомерием, пока не превратился в того, кем его считало общество: бесчеловечное чудовище, которое безжалостно расправилось с двумя женами.

При мысли о второй жене, которую, строго говоря, и женой-то было назвать нельзя, уголок его губ дернулся в горькой улыбке. Бедная, бедная Сара! В отличие от Вероники, которая изо всех сил старалась привлечь его внимание и довести до белого каления, она стремилась оставаться незамеченной и избегала его как могла. Адам наполнил бокал и поднял в молчаливом тосте за свою несчастную вторую жену и их недолгий брак, а потом, залпом опустошив, швырнул в стену. Тот разбился с громким звоном и сверкающими осколками рассыпался по полу. Идиот! Теперь придется пить прямо из бутылки.

Сара быстро вошла в его жизнь и так же быстро исчезла из нее, причем ее исчезновение было куда заметнее, чем присутствие. А вот Вероника запятнала имя всей его семьи. Несмотря на все свое богатство и власть, Адаму не удалось защитить своих близких, как и самого себя. Все пострадали из-за его ошибки, а больше всех — его дочери. Не повторил ли он свою ошибку и на этот раз? Не ввергнет ли его семью в преисподнюю эта новая страсть к женщине?

Даже беспробудно пьяный и полный жалости к себе, Адам понимал, что несправедлив к новой жене. Юфимия Марлингтон ничем не заслужила таких подозрений. Чем больше он о ней узнавал, тем больше обнажалась его собственная немощь. Ему следовало извиниться перед ней.

Адам попытался определить время по высоким напольным часам, находившимся всего в нескольких футах от него, но не смог сфокусировать взгляд. Он полез за карманными часами, но, даже поднеся их к самому лицу, не мог разглядеть стрелки. Его бросило в краску от стыда. Наклюкался до того, что не может определить время по собственным часам, и бросил жену в первую в брачную ночь. Рука сама потянулась к портвейну, и на этот раз Эксли не стал ее останавливать.

Мия проснулась внезапно и тут же села прямо. Она моргнула и огляделась вокруг, пытаясь понять, где находится. Когда пелена спала с глаз и разум стряхнул остатки сна, Мия вспомнила, что она в своей комнате в Эксли-хаусе. Это была ее брачная ночь, первая в жизни: Баба Хасан не женился на своих наложницах.

Мия взглянула на свою помятую одежду. Она велела Лавалль нарядить себя в очень миленькое платье светло-зеленого кружева — и все зря. Мия снова рухнула на подушку. Видимо, Эксли действительно было так скучно, как ей показалось. Он позабыл о ней еще до первой совместной ночи. Мия попыталась убедить себя, что так даже лучше. Будет лучше, если он вообще к ней не притронется: так не будет ни малейшего риска обзавестись ребенком.

Мия сложила руки на животе и подождала в надежде, что ее доводы покажутся ей более убедительными, но вместо этого только разозлилась. Да как он смеет ею пренебрегать, особенно учитывая, какой сильной страстью она пылает к нему (или по крайней мере к его телу)?

С губ сорвался разочарованный стон. Какая же она дурочка, что возжелала мужчину, который явно был так глубоко надломлен… но в то же время так маняще загадочен.

Часы на прикроватном столике показывали почти три часа. Подгоняемая эмоциями, в которых ей сейчас не хотелось разбираться, Мия поднялась, накинула пеньюар и подкралась к двери, ведущей в спальню ее мужа. Она тихонько постучала. Дверь распахнулась, и Мия взвизгнула от неожиданности: перед ней стоял не муж, а слуга.

— Да, миледи? — поинтересовался сдержанный на вид мужчина.

— Вы камердинер лорда Эксли?

Какой глупый вопрос!

— Да, миледи.

Мия не собиралась его стесняться, поэтому прямо спросила:

— Лорд Эксли покидал дом?

— Думаю, он все еще в столовой, миледи.

— Он что, там спит? — сорвалась Мия, разозлившись: слуга под стать хозяину. Камердинер кашлянул:

— Нет, миледи.

Мия подбоченилась:

— Это что, семейная традиция Куртене — новоиспеченному мужу проводить брачную ночь в столовой?

Камердинер, покраснев, объяснил:

— Не думаю, миледи. Боюсь, мне неизвестно, почему его сиятельство все еще в столовой. Он отослал меня и велел не беспокоить.

— Пойдемте со мной!

Мия отстранила слугу, не заботясь, последовал ли он за ней, босиком пробежала два пролета холодной мраморной лестницы, потом мимо комнат, в которых ей еще не довелось побывать, и распахнула дверь в столовую прежде, чем камердинер дотянулся до ручки.

Маркиз Эксли сидел на том же месте, где она его оставила. Вместо нетронутой тарелки с едой на столе теперь покоилась его голова, а по комнате разносился громкий храп.

Мия выругалась на трех языках, отчего камердинер аж вздрогнул, и распорядилась:

— Позовите кого-нибудь помочь!

Камердинер ушел, а Мия, заметив сверкавшие на полу осколки стекла, подошла к мужу, убрала выбившуюся темную прядь с лица. На лбу у него имелась приличная ссадина, и Мия гадала, как это он поранился.

Руку царапнула жесткая щетина, и ее это почему-то порадовало.

— Милорд?

Адам распахнул глаза, лицо у него было сонное и растерянное. Мия погладила его по щеке, чуть касаясь мелких морщинок в уголках затуманенных глаз.

Губы маркиза изогнулись.

— Мия?

Новобрачная растерялась, не в силах понять, что поразило ее больше: неожиданно прозвучавшее в его устах ее имя или приветливая улыбка. Этот человек ничуть не напоминал ее высокомерного мужа.

— Спите, милорд. — Мия скользнула рукой под его шейный платок и погладила шею. Мышцы были твердыми, словно камень, под горячим шелком кожи.

Адам что-то пробормотал, лицо его расслабилось от удовольствия и, конечно, алкоголя, он закрыл глаза и снова захрапел.

— Миледи?

Мия так сосредоточилась, что даже не заметила возвращения камердинера. Вместе с ним пришел рослый лакей.

— Пожалуйста, отнесите его сиятельство в спальню.

Эксли казался худым, но под его кожей скрывались твердые мускулы, сильные сухожилия и крепкие кости, и слуги пыхтели от натуги, пока тащили его наверх через несколько лестничных пролетов. Когда маркиза наконец уложили в постель, Мия отпустила лакея и повернулась к камердинеру:

— Как вас зовут?

— Сейер, миледи.

— Сейер, разденьте его сиятельство, а когда закончите, постучите ко мне.

На худом безэмоциональном лице камердинера вспыхнули два красных пятна.

— Э-э… раздеть или переодеть в ночную сорочку?

— Нет, оставьте без одежды.

Все лицо камердинера залило краской.

— Как скажете, миледи.

К тому времени как он постучал к ней в комнату, Мия уже умылась, собрала в узел волосы и ждала сигнала с флакончиком лавандового масла.

Маркиз лежал на спине в своей огромной кровати, накрытый одеялом до подбородка. Мия улыбнулась этой попытке камердинера защитить честь хозяина.

— Спокойной ночи, Сейер.

Камердинер помедлил долю секунды:

— Спокойной ночи, миледи.

Мия дождалась, пока дверь за ним закроется, прежде чем стащить с мужа одеяло до пояса, оставив наиболее интересовавшие ее части скрытыми.

— Боже мой! — выдохнула она.

Мия взяла немного масла и растерла в ладонях. Прежде всего она изучит его тело. Вряд ли ей еще представится такая возможность, если, конечно, ее муж не имеет привычки напиваться до беспамятства каждый вечер. Мия отмахнулась от неприятной мысли. Если бы он постоянно так много пил, то не выглядел бы таким здоровым.

Во сне мышцы его лица были расслаблены, а губы чуть приоткрыты. Мия провела по ним пальцем, едва касаясь, так что маркиз во сне стряхнул с лица помеху ладонью и повернул голову набок.

На четко очерченном подбородке уже появилась ночная щетина, угольно-черная на фоне светлой кожи. Мия провела пальцем по челюсти, сильной шее и красиво вылепленным плечам. Его тело покрывали черные волоски, но недостаточно густо, чтобы скрыть интригующее сплетение мышц, начинавшееся на груди и спускавшееся к узким бедрам.

Мия задержала взгляд на маленьких розовых сосках, и внутри у нее все сжалось от желания. Ей так захотелось пососать их, пока маркиз не начнет извиваться от наслаждения, что у нее едва не потекли слюнки, но вместо этого она вновь натянула ему одеяло до подбородка.

Мия собиралась сделать массаж, пока он спит, а не насиловать его. А этим и кончится, если она пойдет на поводу у своих долго сдерживаемых желаний.

Нет уж, массаж подождет до более подходящего момента, если такой вообще когда-нибудь настанет.

Мия забрала флакон с маслом, задула свечу и покинула спальню Эксли через дверь, которая вела в ее комнаты. Было ясно, что ей придется удовлетворить давно сдерживаемое возбуждение без помощи мужа.