Адам позволил Сейеру трудиться над ним в привычном молчании. Это был единственный слуга, которого Адам оставил после смерти своей первой жены, Вероники. Остальным он либо назначил пенсии, либо пристроил в другие дома, особенно тех, что прислуживали в замке Эксам: многие из них видали такое, о чем неудобно было вспоминать ни Адаму, ни его семье. Его дочерям и так приходилось несладко из-за того, что на них падала тень репутации отца, не хватало им расти, постоянно слушая истории о вопиющем поведении матери.

Но расстаться с Сейером, который был с ним еще с оксфордских времен, Адам так и не смог. Сейер не только был прекрасным камердинером — его привычка к молчанию идеально подходила Адаму. Маркиз не мог припомнить, когда его слуга в последний раз сказал больше десятка целых фраз за год. Сейер настолько усвоил предпочтения Адама, что у того больше не было необходимости ходить по магазинам. Сейер самостоятельно заботился обо всем, что было связано с одеждой его господина, разве что не носил его вещи.

Адам никогда бы не допустил, чтобы ему прислуживал кто-то с неустойчивой психикой, вроде камердинера его друга Денфорта, с которым приключались истерики всякий раз, когда его хозяин возвращался домой с пятном на шейном платке или в поцарапанных сапогах.

Пока Сейер раздевал его, Адам раздумывал о реакции своего лучшего друга на новости о грядущем бракосочетании. В тот день они сидели в клубе и расслаблялись после нескольких успешных партий в карты.

— Я попросил Юфимию Марлингтон выйти за меня, и она ответила согласием. Буду рад видеть тебя на нашей свадьбе.

Денфорт поперхнулся и выплеснул полстакана портвейна на свой когда-то белоснежный шейный платок. При виде алого пятна, расползавшегося по чистому шелку, Адам мысленно слышал вопли его камердинера.

— Ты… прошу прощения? — выдавил Денфорт, не заботясь ни об испорченном шейном платке, ни о рассудке своего камердинера.

Денфорт, как правило, возвращался домой ночью, и именно в таком виде, будто его отмутузили разбойники с большой дороги.

— Я помолвлен с леди Юфимией Марлингтон.

Обманчиво ангельские глаза Денфорта распахнулись еще шире обычного от этой новости, и он расплылся в мальчишеской улыбке:

— Что ж, поздравляю, старина. За это стоит выпить!

Он с такой силой стукнул стаканом о стакан Адама, что чуть и его не забрызгал остатками портвейна.

— Она само очарование, Эксли.

Любопытный взгляд молодого человека потеплел, отчего Адам крепче сжал стакан в руке. Часть его разума — та, что не призывала вызвать друга на дуэль, — испытывала отвращение к такому необузданному приступу ревности.

Адам понял, что его мысли вернулись к привычной, навязшей в зубах теме: его одержимости новой женой.

— Подай мне бренди, Сейер.

Он оставил исподнее валяться на полу и направился к ванной комнате, где его уже ожидала ванна, над которой поднимался пар. Адам обмакнул ногу в воду и тут же отдернул. Прошло достаточно времени, прежде чем он смог залезть туда.

Для Адама принять ванну было одной из величайших радостей жизни, и он всегда требовал, чтобы слуги нагревали воду едва ли не до состояния кипятка, чтобы иметь возможность полежать подольше. Погрузившись в горячую воду, он откинулся на наклонный край ванны и задумался о своей мании. Его не столько злил объект его одержимости, сколько сам факт способности испытывать подобные чувства. В сущности, его волновало, что кто-то его волнует. О боже!

— Сейер!

Голова Сейера показалась из-за угла.

— Да, милорд?

— Ты там что, сам изготавливаешь бренди?

— Пришлось послать за новой бутылкой. — Сейер помолчал. — Вы допили последнюю, милорд. — И голова исчезла.

Адам и без многозначительной паузы камердинера помнил, как много алкоголя поглощал в последнее время, особенно сегодня — в день свадьбы. Он непрерывно пил с тех пор, как удалился к себе в кабинет, якобы заниматься важными делами. Одним из таких дел была ходьба из угла в угол в попытке хоть немного обуздать свою неистовую страсть. Пока окончательно не опозорился, надо прекратить представлять себе обнаженную жену и, что еще важнее, прекратить думать о том, как представляют ее себе обнаженной другие мужчины. Если Адам не был способен думать о ней иначе, это еще не означало, что все мужское население ее мысленно раздевает. Если он не возьмет ревность под контроль, его календарь будет заполнен ранними утренними встречами на Хэмпстед-Хит.

Похоть и ревность. Адам фыркнул: что за восхитительно унизительное сочетание! Так недолго совсем превратиться в зеленого юнца — впору обзавестись рубашками с высоким воротником и приталенными сюртуками, а то и украсить себя многочисленными брелоками и перстнями с печаткой.

Адам застонал и напрягся всем телом, когда перед его мысленным взором вновь возник объект его страсти. Он с силой потер мочалкой свой непокорный орган, словно это могло как-то отогнать непрошеные мысли.

Страсть поутихнет после первой совместной ночи, так всегда случалось с его прежними влюбленностями. Хотя, признаться, он никогда еще не был так всепоглощающе охвачен чувствами. Адам мысленно отмахнулся от своих тревог: спустя сутки он вернется в свое нормальное состояние, непременно!

От этой успокаивающей мысли он прикрыл глаза и расслабился, почти задремал, когда в сознании внезапно вспыхнула ужасная идея. Вода выплеснулась через край ванны и расплескалась по мраморному полу, когда Адам поспешно выбрался из нее.

Боже милостивый! Что, если после первой брачной ночи все станет только хуже?

Ее замечательный муж был основательно пьян. Она оглядела огромную, официального вида столовую и с трудом подавила вздох. Не то чтобы неспособность Эксли поддержать разговор имела особое значение. Чтобы побеседовать, им пришлось бы перекрикиваться через монументальную цветочную композицию, занимавшую почти всю середину двадцатифутовой длины стола. Композиция скорее напоминала непроницаемый куст зелени, словно растущий из стола, чем конструкцию из срезанных цветов.

К столу бросились восемь лакеев, чтобы расставить не меньше полудюжины тарелок с угощением. Среди них сразу же выделялся Гембл в своей герцогской ливрее — зеленая с золотом стрекоза среди семи черных с серебром.

Мия перевела взгляд с красивого молодого лакея на своего мужа и увидела, что тот впился в нее взглядом. Он был бледнее обычного, единственными пятнами цвета на его лице был румянец на скулах, напоминавший два широких пореза, сделанных ножом. Он наблюдал за ней с мрачным вниманием с того момента, как она вошла в комнату, и, без сомнения, заметил, как она рассматривает Гембла.

Мия наклонилась в сторону и, улыбнувшись маркизу из-за хищного вида растительности, спросила:

— Мои комнаты просто очаровательны, милорд. Вы недавно их обставили?

Маркиз запрокинул голову и одним глотком выпил полный бокал вина.

Мия распахнула глаза. О господи!

— Благодарите за это Хилла. Он отвечал за подготовку. Он обставил комнаты два года назад, после смерти моей матери. — Голос Эксли оставался таким же холодным и равнодушным, как обычно.

Возможно, он был не так пьян, как ей показалось. Или, может, еда замедлит процесс опьянения?

Маркиз взглянул на свою нетронутую тарелку и отодвинул ее в сторону.

Нет, вряд ли.

— Кроме сестры в вашей загородной резиденции, у вас нет других братьев и сестер?

Мия чуть не рассмеялась над собственным вопросом. Они с маркизом женаты, но она не знает даже, сколько у него братьев и сестер. Что подумают их молчаливые слушатели о таком безумном разговоре?

Судя по тому, как Эксли презрительно поджал губы, ему пришли в голову похожие мысли.

— Есть сестра, Джессика, моложе меня на три года.

Когда лакей снова наполнил его бокал, маркиз был несказанно удивлен, что не заметил, как тот опустел.

Мия гадала, всегда ли он поглощает столько алкоголя. Судя по тому, как он нахмурился при виде вновь наполненного бокала, он думал о том же.

— Ваша сестра живет в замке Эксам?

— Да.

— С вашими дочерьми?

— Да.

Когда стало ясно, что они вернулись к односложным ответам, Мия решила уделить внимание стоявшей перед ней тарелке. Пока она ела, маркиз пил. Тишину нарушал лишь перезвон столовых приборов.

— Джессика и моя старшая дочь Кэтрин помогают гувернантке с Евой и Мелиссой. — Густой куст зелени приглушил его слова. — Джессика замкнута и редко бывает в обществе, а в Лондон не возвращалась со своего первого сезона несколько лет назад.

Выражение его лица было чуть-чуть растерянным, словно он сам не ожидал от себя такого потока информации.

— А Кэтрин в будущем сезоне выйдет в свет?

Маркиз взглянул на нее с каменным лицом, как будто Мия спросила, не собирается ли его старшая дочь поохотиться на медведя в Гайд-парке. Он сделал глоток вина и мрачно взглянул на возникшие на столе новые блюда.

— Это не входит в ее планы.

С чего бы ему отказывать дочери в светском сезоне? И почему Мию это вообще волнует? Ей не должно быть дела до его дочерей. Он женился на ней ради наследника, а не для того, чтобы представить ей своих детей, тем более что у нее не было никакого опыта в воспитании. Она вышла за него, чтобы сбежать и, говоря откровенно, потому что он привлекал ее как любовник. Всю свою жизнь она только доставляла плотское удовольствие, но не получала ничего в ответ. Мия изучала взглядом своего невероятно привлекательного, но пьяного мужа и гадала, будет ли так всегда.

Новобрачная съела кусочек форели и постаралась вернуть разговор в более безопасное русло:

— Во время нашей прогулки в парке вы упомянули, что любите играть в карты. Какие игры вам больше нравятся?

Маркиз внимательно разглядывал ее — почти неприлично долго, прежде чем ответить:

— Да, я хорошо управляюсь с картами.

Мия устала ждать продолжения и отрезала еще кусочек рыбы. Еда на столе ее мужа была более изысканной, чем та, что подавали в доме ее отца. Ясно, что маркиз уделяет внимание качеству кухни, хотя сам и не выглядит гурманом. Мия прожевала и проглотила кусочек рыбы и сделала глоток поистине отменного вина.

— А вы любите играть в карты?

Мия встрепенулась, услышав вопрос. Язык у ее мужа, кажется, заплетался.

— Брат научил меня криббиджу и пикету, обе игры мне нравятся, хотя я пока не очень хорошо играю. Мне привычнее шахматы и замма.

— Замма?

В голосе маркиза впервые за этот вечер (а то и за весь день) она услышала интерес.

— Да, в нее играют на доске камнями или бусинами. Иногда эту игру называют «Охота и завоевание».

— «Охота и завоевание», — повторил Адам со странной улыбкой. — Нет, я о ней не слышал. Может, научите?

Мия лишилась дара речи от неожиданно высказанного им… хоть какого-то чувства. Словно вознамерился поразить ее своей словоохотливостью, Адам продолжил:

— Я люблю играть в шахматы с интересным противником. Эта игра требует определенных способностей: не так-то просто просчитывать все ходы наперед. Порой приходится жертвовать важной фигурой ради того, чтобы противник потерял бдительность и совершил ошибку. Вам нравится эта игра?

Мия понимала, что речь вовсе не о шахматах. Что же она такое сделала или сказала, чтобы дать ему повод подумать, что она играет с ним? Как бы то ни было, это должно быть прекращено.

— Мне очень нравятся шахматы, милорд.

— Вы сильный противник?

— Давайте как-нибудь сыграем, и вы сами сможете об этом судить.

Адам дал знак лакею унести еще одну нетронутую тарелку, после чего вернулся к своему вновь наполненному бокалу, ясно давая понять, что разговор окончен.

Обед был самым долгим в жизни Мии. Решительное намерение ее мужа напиться до чертиков не давало вести интересный диалог, как и с полдюжины слуг, суетившихся между ними. Как дочь герцога, Мия привыкла к подобным обедам, но в Карлайл-хаусе обедали с куда меньшей пышностью, даже когда за столом собирались все члены семьи. Ледяные манеры маркиза остались прежними, но Мия заметила перемены в его позе. Он что, беспробудный пьяница или просто отчего-то не хочет делить с ней постель?

К концу обеда Мия была измотана, а маркиз — мертвецки пьян, как бы хорошо ему ни удавалось это скрывать. Покончив с последним блюдом, Мия не могла определиться, мудро ли будет оставить мужа наедине с портвейном, но, перехватив его пустой взгляд, поняла, что нужно уйти.

Мия встала, и маркиз поднялся следом за ней, опершись двумя руками на обеденный стол.

— Я, пожалуй, пойду к себе.

Она не собиралась ждать его в одиночестве в какой-нибудь мрачной гостиной. Если она ему понадобится, он всегда может прийти к ней в спальню.