Адам усадил жену лицом по ходу кареты, а сам сел напротив и только тут заметил синяки у Мии под глазами.

— Вы устали, миледи?

— Немного, но я рада, что с формальностями покончено. Мне не терпится увидеть ваш дом. — Мия посмотрела в окно на темневшие улицы.

— Это и ваш дом тоже, — напомнил ей Эксли, любуясь изящной линией ее шеи.

— Да, разумеется, — улыбнулась она и опять повернулась к нему, сложив руки на коленях.

Простое светло-зеленое платье со скромным вырезом — видна была только самая верхняя часть ее маленькой груди — было ей очень к лицу. В полумраке Мия казалась намного моложе своих лет, но, когда экипаж проехал под фонарем, ее зеленые глаза, обычно сверкавшие от порочных и опасных мыслей, сейчас были уставшими и тусклыми.

Адам кашлянул:

— Насколько мне известно, несколько ваших слуг уже обустроились в нашем доме.

Не далее как сегодня утром он уже видел, как рослый блондин-лакей заносил к нему в дом ящики и чемоданы.

— Да, милорд. — Ее покладистый голос вполне соответствовал принятому ею покорному виду.

Адам без труда умел читать по лицам; это умение не раз помогало ему за карточным столом. В репертуаре его жены было несколько не слишком ярких, но говорящих масок вроде той, которую она продемонстрировала ему сейчас. Каждый раз, когда она шире распахивала глаза и тут же невинно опускала, маркиз знал, что она пытается отвлечь его от чего-то, что предпочла бы скрыть. Уж не скрывает ли она что-то, связанное с тем лакеем?

— Я взяла с собой не так уж много слуг, милорд. Мою горничную Лавалль и двух лакеев — Пейли и Гемба, — которые служили мне в доме моего отца.

Адам промолчал, эта тактика обычно имела успех.

— Мне говорили, ваш дворецкий уже нашел для них комнату.

— Хилл очень расторопен.

Опять повисло молчание.

— У вас ведь много слуг, милорд?

— Достаточно.

Маркиза позабавило, как она пытается отвлечь его от разговора о красавчике-слуге, но он не собирался ей в этом помогать. Он видел, что она ждет продолжения, а когда его не последовало, сама нарушила тишину:

— Это изменится теперь, когда мы отправимся в деревню?

— В Лондоне останется лишь несколько слуг, чтобы поддерживать в доме порядок до моего возвращения. — Адам мог побиться об заклад, что его слова ее обрадовали.

Это было интересно, хотя и слегка унизительно. Ей так не терпелось, чтобы он поскорее оставил ее в Эксаме и вернулся в Лондон… Что ж, иного он и не заслуживал.

Адам разглядывал ее безмолвный профиль, понимая, что должен с ней поговорить, рассказать о новом доме, побеседовать о погоде — все что угодно, только не сидеть тут с мрачным видом. Он вел себя еще менее учтиво, чем обычно, но ничего не мог с собой поделать. И он знал, в чем причина, хоть и провел последние десять дней, сначала отрицая это, а потом борясь с собой. Он был одержим ею, по крайней мере мыслями, чтобы разделить с ней ложе, и это его пугало. Ничто не пугало его так сильно уже очень, очень давно.

Он надеялся — и, похоже, зря, — что, проведя какое-то время перед свадьбой вдали от нее, хоть немного остынет, но когда понял, что этого недостаточно, чтобы изгнать Мию из его мыслей, отправился к Сюзанне — решение, мягко говоря, не самое удачное. Единственное, что он вынес из этой встречи, помимо довольно глубокого пореза на лбу от вазы, которую любовница в него метнула, — это что между ними все кончено.

Он не собирался порывать с соблазнительной актрисой после свадьбы. С чего бы? Брак между ним и Мией был не более чем деловым соглашением, но целовать Сюзанну стало все равно что есть опилки, и он понимал, что такое его ждет теперь с любой другой женщиной. По крайней мере до тех пор, пока он не совокупится с зеленоглазой ведьмой.

Адам изучал миниатюрную загадку напротив, и его охватило бешеное желание задрать ей юбки и овладеть ею прежде, чем они прибудут в Эксли-хаус. Он был бы в своем праве. Она принадлежала ему телом и душой. Его естество стояло таким колом при одной мысли о ней, что это напоминало пытку. Он мог просто усадить ее к себе на колени и положить конец мучительному возбуждению, снедавшему его все эти дни.

Тело его изнывало от первобытного желания обладать ею, но разум ужасался хаосу эмоций. Следовало противостоять неистовой похоти, не говоря уже о дурацкой ревности, которая впивалась в него подобно граду стрел всякий раз, когда на Мию смотрел другой мужчина. Он даже едва не набросился на Рамзи за то, что тот слишком вольно обращался с ней. Адам нахмурился. И о чем же эти двое так бурно спорили? И конечно, у него не выходил из головы тот проклятый лакей: что за отношения — реальные или вымышленные — связывают его с Мией?

Адам сжал челюсти. Вместе с этой затянувшейся ездой в карете придет конец и его помешательству. Он возляжет с женой, и через несколько дней они уедут в Эксам. Он оставит ее в деревне, чего ей явно хотелось, и будет навещать раз в четыре-пять недель, пока не понесет. Чем скорее она окажется в тягости, тем скорее он сможет вернуться к спокойной и предсказуемой жизни подальше от нее, избавившись от странного воздействия, которое она на него оказывала.

Мия всматривалась в темноту за окном, но все ее мысли были о мужчине, сидевшем напротив. Она не привыкла проводить так много времени в обществе мужчины, особенно такого молчаливого и непостижимого.

Желания султана были просты, хоть и не всегда легко выполнимы. Она ублажала его или подчинялась ему, после чего неизменно возвращалась в гарем. Баба Хасан не требовал от женщины поддерживать разговор, скорее наоборот, часто гневался на слишком болтливых наложниц.

Возможно, ее муж такой же. Он явно не стремился с ней говорить. Она изучала его в полумраке. Он запрокинул голову, откинувшись затылком на роскошные серые кожаные подушки и прикрыв глаза, так что черные ресницы веером легли не бледную кожу. Он что, задремал? Мия воспользовалась возможностью наблюдать за ним незаметно и начала с того, что залюбовалась безупречной структурой его лица. Когда он расслабился, его губы посвежели, словно были созданы для поцелуев, а не для ехидной усмешки. У Мии сбилось дыхание при воспоминании о том единственном прикосновении к ним. Рот ее супруга был так сладок и упруг…

Мия одернула себя, и ее взгляд вернулся к мужу. Как знать, когда еще ей представится случай внимательно его разглядеть?

Грудь Эксли мягко вздымалась и опускалась, и тело Мии мучительно жаждало исследовать соблазнительную твердь его широких гладких плеч. Она никогда прежде не касалась молодого мужчины, и ей не терпелось скользнуть пальцами под его сюртук и жилет, задрать рубашку, коснуться кожи.

Ее веки отяжелели, и взгляд спустился к дразнящему промежутку между нижним краем его сюртука и верхним — облегающих бриджей, к тому месту, где виднелась только узкая полоска жилета. Короткий кусок ткани так и манил, словно был создан для того, чтобы привлекать внимание женщины к передней части мужских бедер, заставляя ее представлять то, что скрывается над ним… и ниже.

Мия разглядывала так заинтересовавшее ее место, не в силах оторвать взгляда от линии его бриджей. Мускулистые бедра Адама были чуть раздвинуты, и их рельефная твердость контрастировала с мягкой кожей подушки сиденья. Это зрелище отчего-то вызвало в памяти Мии вкусные шоколадные конфеты, которые ей преподнес один из ухажеров. Она с усилием сглотнула, размышляя о сходстве между восхитительным телом маркиза и обтянутой бархатом коробкой конфет.

Адам кашлянул, и Мия встрепенулась. У нее сильнее забилось сердце, когда она поняла, что муж тоже разглядывает ее из-под опущенных век. Интересно, как долго он за ней наблюдает?

— Мы прибыли в Эксли-хаус.

Колеса экипажа остановились, дверца отворилась, маркиз ногой откинул подножку и вышел. Оказавшись снаружи, он что-то сказал двум грумам, соскочившим с запяток, и те постарались оттеснить шумную толпу, собравшуюся вокруг кареты. Похоже, в новом доме Мие снова придется терпеть вездесущих зевак. Эксли подал ей руку, и она окинула взглядом собравшихся, многие из которых начали выкрикивать непристойности.

Здешняя толпа производила больше шума и была более буйной, чем та, что собиралась у Карлайл-хауса в первые недели после ее возвращения в Англию. Пока она не переберется в деревню, о планах побега можно забыть.

— Как вы считаете, милорд, они опасны?

Холодный взгляд маркиза метнулся к толпе, по большей части состоявшей из мужчин, но были здесь и женщины, кричащие одеяния которых не оставляли сомнений в их профессии. Многие, судя по слишком громким голосам и неупорядоченным движениям, были пьяны.

— Нет, но вам не следует покидать дом в одиночестве или только со служанкой — всегда берите с собой лакея.

Эксли взял Мию за руку и провел по ступеням во внушительного вида каменное строение, которое отныне должно было стать ей домом.

В просторном мраморном холле слуги уже ждали их, выстроившись в ряд. Маркиз приблизился к солидному пожилому джентльмену во главе шеренги и начал представлять слуг жене:

— Это Хилл, управляющий.

— Миледи… — поклонился пожилой мужчина.

Мия улыбнулась ему и кивнула, затем прошла вдоль строя слуг и поздоровалась с каждым. Когда церемония закончилась, Эксли кивнул суровой даме — экономке.

— Миссис Дженкинс проводит вас, а мне необходимо разобраться кое с какими делами. Увидимся за обедом.

Маркиз кивнул Мие и поднялся по изогнутой мраморной лестнице в левой части зала. Когда он пропал из виду, Мия обернулась, стараясь не чувствовать себя слишком одинокой в толпе незнакомцев, которые будут прислуживать ей в новом доме.

— Если вы не против, следуйте за мной, леди Эксли, — предложила миссис Дженкинс, указывая жестом на правую сторону зала. Лестница там была зеркальным отражением той, по которой только что поднялся Эксли.

Комнаты Мии располагались на третьем этаже в конце коридора. Экономка распахнула двустворчатую дверь и, отступив в сторону, предложила новой хозяйке войти.

Прежде всего Мие бросилась в глаза огромная кровать с пологом и худое лицо горничной. В кои-то веки вид этой надменной дамы так порадовал Мию, что она улыбнулась до ушей.

— А, Лавалль! Я вижу, ты здесь уже обосновалась. Приготовь-ка мне ванну.

— Да, миледи, — откликнулась горничная, скользнув взглядом строгих карих глаз по экономке, словно той не существовало.

Судя по тому, как пожилая женщина залилась краской, ей уже не в первый раз приходилось сносить пренебрежение французской горничной.

— И пожалуйста, принесите сюда чаю, когда ванна будет готова.

Экономка нахмурилась, словно пить чай в ванне было не принято, но кивнула и сказала:

— Да, миледи.

— Это все, миссис Дженкинс.

Экономка удалилась, и Мия принялась исследовать свои новые комнаты. Они были еще просторнее, чем те, что она занимала в Карлайл-хаусе.

Мия начала с гардеробной. Лавалль уже развесила всю ее одежду, разложила украшения и аккуратно расставила обувь, так что комната выглядела так, будто принадлежала Мие годами. Она остановилась перед закрытой дверью, которая вела в апартаменты мужа, прижалась ухом к гладко отполированной древесине, но с той стороны не доносилось никаких звуков. Она взялась за дверную ручку, но соседняя комната оказалась не заперта. Мия отпустила ручку и обернулась. Маркиз сказал, что его ждут срочные дела. Что за дела могли отвлекать его в день свадьбы? Да какая разница? Они муж и жена лишь формально и вовсе не парочка влюбленных голубков. То обстоятельство, что он уже сейчас предоставил ее самой себе, внушало надежды на будущее.

Мия обследовала оставшуюся часть своего нового жилища. В центре ванной комнаты, на пьедестале, горделиво возвышалась огромная медная ванна таких размеров, что в ней могли поместиться несколько человек, и Мия задрожала от нетерпения. Это была первая ванна в Англии, которая хоть немного напоминала роскошные бани во дворце султана. Англичане не умели как следует наслаждаться такими вещами.

На туалетном столике перед массивным зеркалом в деревянной раме выстроилась коллекция хрустальных пузырьков. Мия взяла один из них и вынула пробку: пахло лавандой, ее любимый запах. Она поставила пузырек на место и продолжила осмотр. Пол был из алебастрового мрамора, пронизанного серыми прожилками. Если бы Мия осталась здесь надолго, то приказала бы принести сюда ковры, чтобы согреть красивый, но холодный на вид пол. Стены были обтянуты голубым, как лед, шелком — изысканный цвет, но не слишком уютный.

В спальне стены были более темного оттенка голубого, и большая кровать с пологом из дамаста занимала ее большую часть. Натертый до блеска паркет покрывали серебряные, голубые и кремовые ковры. Помимо кровати из мебели была только покрытая позолотой софа и два хрупких стула перед большим потухшим очагом. Мия на минуту задумалась, не распорядиться ли разжечь огонь. Лето в Лондоне было значительно холоднее зимы в Оране.

Пока Мия раздумывала, не будет ли ее мужу жарко, если в комнате разведут огонь, вернулась Лавалль. За ней следовали несколько слуг с ведрами горячей воды, над которой поднимался пар.

Мия подошла к большому зеркалу в гардеробной.

— Можешь меня раздеть.

Француженка, настоящая ханжа, поспешно закрыла двери между комнатами, поскольку находила неподобающим ее свободное отношение к собственной наготе.

Лавалль молча управлялась со всевозможными пуговицами, лентами и крючками, которые удерживали полный боевой доспех английской дамы.

Мия много лет либо не носила ничего, либо накидывала просторный кафтан, так что теперь едва могла выдержать стеснявшую движения одежду и при первой возможности оставалась в одном пеньюаре.

Лавалль помогла ей выбраться из платья и набросила его на манекен, после чего начала расшнуровывать корсет, который Мия, худая, как мальчишка, ненавидела. Единственное, что ей нравилось в этом злодейском приспособлении, — оно поддерживало ее маленькие груди и делало их более привлекательными.

Когда горничная наконец сняла с нее корсет и сорочку, Мия порывисто вздохнула от облегчения. В то время как Лавалль снимала с нее туфли и стягивала чулки, она разглядывала свое обнаженное тело в зеркале. Выставив вперед свою маленькую грудь, она нахмурилась: что о ней подумает муж? Она хоть и была уже немолода, тело ее все еще оставалось крепким и гибким. Вряд ли маркизу нравились юные девочки. Он выглядел недовольным, узнав, как рано она лишилась невинности. Возможно, он находил привлекательными зрелых женщин.

Мия поймала в зеркале неодобрительный взгляд Лавалль. Служанка смотрела на маленький изумруд у нее в пупке, поджав губы. Уже не в первый раз замечала она ее возмущение.

Среди людей султана — выходцев из кабильского племени, давным-давно переселившегося к морю с Атласских гор, — прокалывать и украшать сережками разные части тела было делом обычным. Многие из стражников Бабы Хасана носили серьги в ушах, а евнухи и женщины прокалывали носы, пупки и даже соски.

Мия наклонилась поближе к зеркалу и вгляделась в край своего носа, где осталась только крошечная ямка: перед тем как покинуть Оран, она вынула оттуда серьгу. Изначально она сделала это потому, что серьга с крупным бриллиантом слишком привлекала бы внимание воров на базаре, а позже пришлось ее продать. Искать ей замену она не стала: среди английских дам не было принято прокалывать себе ничего, кроме ушей. Маркиз никогда не узнает, что когда-то она носила бриллиант в носу.

Мия скользнула взглядом по своей не слишком выдающейся груди к пупку и маленькому золотому колечку с прекрасным изумрудом. Оно было одним из первых подарков, дарованных султаном после того, как ей прокололи пупок. Мия потрогала драгоценный камень, и он блеснул густым зеленым цветом в хорошо освещенной гардеробной. Может, стоит его снять?

Если судить по реакции француженки, возможно, так будет лучше.

Мия перевела взгляд с изумруда на неодобрительное лицо служанки и решила оставить серьгу. Если украшение не понравится ее мужу, он сам об этом скажет.