некотором царстве, в некотором государстве, именно в том, в котором мы живем, был-жил царь Додон. И вздумал этот царь Додон жениться. Поехал в иные земли невесту сватать. И высватал себе невесту Миритрицу Кирибитьевну. А у ей в своем городе остался сполюбовник царь Гвидон. И вот она за этим Додоном жила, а Гвидона не забывала, все об им тосковала, письмами переписывались. И обеременела. Принесла сына, нарекла ему имя Бова-королевич. Этот Бова растет не по дням, а по часам, как пшеничное тесто на опаре киснет.
Ну и вот Бове-королевичу сделалось года три, он уже на мужика походил. А она все с этим Гвидоном переписывалася. И вот Гвидон ей написал письмо, чтобы она сказала ему, будто она учуяла в утробе младенца и захотела лесного зайца и штобы пойманного руками царя Додона.
И вот она это письмо прочитала и слуг заставляет ставить самовар, зовет Додона чай пить и говорит ему: «Вот, Додон, я учуяла в утробе младенца и захотела лесного зайца, пойманного твоими руками». Ну он, как это дело услыхал, поймал иноходца и поехал в заповедны луга хватать зайца.
Ну только выехал, она сейчас, Миритрица Кирибитьевна, выходит на балкон, натягиват подзорны трубы, смотрит. Слуг посылат: «Каменну ограду закладите, калиновы мосты поднимите». Они пошли, каменну ограду заклали, калиновы мосты подняли.
В то время Гвидон со своим войском этого царя Додона нагонят. Додон кинулся ехать обратно в цар ство; пригоняет — каменна ограда закладена, калиновы мосты подняты.
Тут Гвидон нагнал Додона и победил. А Миритрица Кирибитьевна все глядела с балкона, кто победил, и сказала слугам, што «идите, каменну ограду раскладите, калиновы мосты опустите, Гвидона пропустите». Слуги пошли, калиновы мосты опустили, Гвидона пропустили. И с этих радостей сделался пир-бал. Стали веселиться, гулять. И таки. е надписи написали, што кто только вздумат из городу выезжать, то штобы пришли вперед к царю доложились, а потом шли или ехали куда.
А Бова-королевич в то время приходит на конюшню к конюху Личарду, тот говорит: «Ах, Бова-королевич, плоха будет твоя жизнь, отца победили и тебя погубят. Давай, Бова-королевич, поедем в наш город Сумин».
Вот Личард оседлал себе хорошего коня, а Бове-королевичу оседлал иноходца. Бова-королевич хоть и большой был ростом, но ему было всего три года, надо было привязать его к иноходцу, а он поехал так.
Поехали. А слуги увидали, пришли и говорят: «Миритрица Кирибитьевна, кто приходил к тебе, докладывался или не докладывался? Поехали из городу два человека — один большой, другой маленький». Ну она говорит: «Нужно ехать догнать». Ну и поехали, как погнали за имя, а Бова-королевич не мог еще сидеть в седле. Личард уехал, а Бова-королевич выпал из седла. Слуги его поймали, а за тем не погнались, вернулись обратно.
Приводят его, говорят: «Миритрица Кирибитьевна, вот догнали». Она говорит: «Я сейчас гуляю, некогда мне, посадите его в темну темницу, я завтра разберусь с ним».
Ну и посадили его в темну темницу. Миритрица Кирибитьевна встала, пошла на базар, идет мимо темной темницы, а Бова-королевич увидел ее в окно и кричит: «Родимая мамонька Миритрица Кирибитьевна, за што посадила меня в темну темницу, уморишь ты меня голодной смертью». — «Ох, Бова-королевич, я тебя совсем забыла. Погоди, я пойду на базар, куплю гостинцев да тебе пошлю».
Ну и сходила на базар, купила змеиного сала, принесла домой, на змеином сале все завела, настряпала. И была у них девка-служанка. Она и говорит ей: «Вот сходи к Бове-королевичу, снеси гостинцы, пущай он поест». Состряпала три хлебца белых. Й эта служанка все время вертелась, все видела, чего она делат, и взяла эти три хлебца, взяла булку черного хлеба и ножик и пошла. А у их была сучка, и за этой сучкой много кобелей увязалось борзых, пошли за ней. Она приходит, открыла эту темну темницу, подает эти три хлеба и сама заплакала. «Ах, Бова-королевич, я тебя жалеючи, ты этот белый хлеб не ешь, а вот поешь черного хлеба». А он на нее закричал: «Да, я буду роду царского да буду есть черный хлеб, а ты служанка — да белый!» — «Ах, Бова-королевич, я тебя жалеючи. Ты если мне не веришь, то расчетвертай одну булочку на двенадцать частей, брось одну часть борзому кобелю и увидишь, чо будет». Ну он так сделал — бросил одну часть борзому кобелю, и сразу разорвало на мелкие дребезги борзого кобеля. Он тогда бросил другому другую часть, третьему. Она ему: «Бова-королевич, пошто убивать кобелей, ты видишь, што делается». Он ей тогда: «Пойдешь из темной темницы, не закидай меня на две петли, закинь на одну. Ежели я живой буду, тебя не забуду, за родную мать почту». Ну и она ушла, на одну петлю закрыла. Как стемнелось, он вышел из темной темницы и ушел.
Шел скоро ли, мало ли, пришел к синему морю, к рыболовам выпросился, стал с рыболовами ездить. А рыболовы его отдали корабельщикам на корабль.
Вот корабельщики приехали в одно королевство. В этом королевстве была надпись такая, штобы кто ни придет, ни приедет, шли бы сперва к королю, а тогда шли на базар, торговали. Ну а эти корабельщики приехали, ушли на базар торговать, к королю не зашли, не доложились. Ну он стал, король, на балкон, навел подзорные трубы, видит, што корабль прибыл, а никто не доложился. Он посылат двух слуг на корабль навестить, што кто там такой. Эти слуги пришли, а Бова-королевич один на гуслях играет. Они пришли, красоты его загляделись, игры его заслушались и забыли, зачем сюда пришли.
Король ждал-ждал, видит, никого нету, посылат других слуг. Эти пришли слуги, те тогда вспомнили, зачем пришли. Приходят домой, падают перед королем на колени: «Прости, — гварят, — нас, мы, — гварят, — пришли, никого на корабле нет, один малый юноша играт на гуслях, мы красоты его загляделись, игры его заслушались и забыли, зачем пришли, прости нас».
Ну у короля дочь была, Дружневна-королевна, она услыхала и приходит, и говорит: «Тятенька, не был для меня лих и будь настолько добрый, у нас при хороших гостях нету-ка хорошего лакея подносить на стол. Ты, — гварит, — у их проси его, как придут они прощаться».
Ну приходят корабельщики, перед королем падают на колени: «Прости нас, што мы забыли прийти доложиться, ушли на базар торговать». А царь и говорит: «Ну, вот у вас есть на корабле малый юноша, отдайте мне его, и покуль ваш век затянется, торгуйте, ко мне не докладывайтесь». Они говорят, што «мы за него платили четыре злотницы». Он вынимат им, отдает эти четыре злотницы и говорит: «Нате вам четыре злотницы, ведите его сюда». Вот они привели его. Он такой красавец, што зрел бы, смотрел на него, очей не сносил. Вот она и выходит, Дружневна-королевна, спрашивает его: «Как звать тебя?» — «Меня, — гварит, — звать Ангусей» (не сказыват правду). — «А роду какого?»-гварит. «Отец у меня был. пономарь, печи клал да сапоги шил. А мать была у меня мержачка, по соломам таскалася».
Коротко сказка сказыватся, а время дивно минуется. Может быть, он с год живет у них или больше. Ну вот конюхи поедут по траву, и он с имя. Конюхи в 12 кос косят, а он руками боле нарвет.
Ну и вот однажды он свил венок изо всяких цветов, надел на голову и едет с имя. А Дружневна-королевна из окошка увидела в своей комнате, што он едет с этим венком, ревет в окошко: «Ангусенька, гости у нас!»
Он соскакивает, забегает в комнату к ней: «Что ты, — гварит, — обманываешь, никаких гостей нету». Она говорит: «Ангусий, какой у тебя венок хороший, отдай мне его». Он говорит: «Ах, ты роду королевского, льнешь к слуге». Он взял этот венок сдернул с головы, как фурнул на пол, венок разлетелся. Вернулся, как дернул за скобу, серебряна скоба из дверей вылетела, дверями торнул, сверху кирпич пал ему на голову и череп проломил. Побежал мимо окошка на конюшню, она увидела, што он бежит в крови. Она взяла платок и бинт, пошла ему забинтовать голову.
Ну вот он спит, трое суток не пробуждается. А им пишет письма жених Дружневны-королевны Махра-брун с угрозами: «Я приехал не пир пировать, не беседовать, а приехал пожениться. Пушшай король за меня отдаст Дружневну-королевну. А ежели он ее не отдаст, я ихне королевство выжгу-выпалю, по королевству мечом покачу, короля с королевой в плен возьму, Дружневну-королевну неволей уведу».
Ну и он собрал, король, думников, советников, стали думы думать, советы производить. Ну и они говорят: «Чо же из-за одного человека будет все царство гинуть, надо запустить его, отдать».
Царя Махрабруна запустили, гуляют на радостях.
А дворяны Махрабруна и дворяны этого царя иа копьях потешаются в заповедных лугах. На это время Бова-королевич разбудился и идет к Дружневне-королевне. Заходит и говорит: «Дружневна-королевна, што, то ли война, то ли на копьях потешаются?» Она говорит: «Ангусий, посмотри на портрете, какой жених-то приехал. Звать его Махрабрун. Меня тятенька просватал. И вот, — гварит, — Махрабруна дворяны и тятенькины дворяны на копьях потешаются». — «А чо же, можно, — гварит, — мне, Дружневна-королевна, съездить туда?» А она: «Чо же не можно, можно». Вот он пошел, поймал коня, сял на этого коня, взял метлу, поехал туда к ним. А эти Махрабруновы дворяны зачали смеяться, говорят: «У царя кака была защита-оборона, едет про Махрабруновых дворян гумешко разметать». Ну вот Бова-королевич рассердился, подскочил к нему один, он как замахнулся — сразу убил, стали подскакивать двое — он двух убиват, трое — трех. А они его не смеют задеть. Взяли к королю отнеслися, что приехал малый вьюноша с метлой, сколько людей прибил. Король приказал его убрать домой. Ну и убрали. Он коня опустил, сам пошел на кухню, лег, сном богатырским спит, не пробуждатся.
А царский сын Верзаул Верзаулович послал королю портрет: он едет — полсолнца закрывает, голова как силенный чан, между очьями аршин, между плечьями сажень, и едет, как силенная гора катится. Пишет письма с угрозами: «Я приехал не пир пировать, не беседовать, а приехал жениться. Пушшай он за меня отдаст Дружневну-королевну замуж. А ежели он ее не отдаст, я ихне царство выжгу-выпалю, по царству мечом покачу, короля с королевой в плен возьму, Дружневну-королевну неволей уведу».
Ну вот поехали Махрабрун и король воевать, а в то время Бова-королевич разбудился, ну и выходит и говорит: «Чо же, Дружневна-королевна; то ли война, то ли на копьях потешаются». Она заплакала, показыват ему портрет: «Посмотри, — гварит, — Ангусий, какой у меня жених. Так вот тятенька с Махрабруном уехали воевать». — «Ну и вот, можно же мне съездить туда?» — «Што ты, там война, тебя убьют». Он говорит: «Эта война ничо, только нет по мне коня». — «Конь, — гварит, — есть, дедушки нашего, стоит, — гварит, — никого не подпущат к себе. Стоит за 12 дверями и на 12 цепях».
Бова-королевич пошел, трое дверей отворил, свистнул по-молодецки, гаркнул по-богатырски, этот конь 12 цепей порвал, остальные двери вышиб и пред его на колени пал. Он его погладил, клал на него потнички, на потнички — коврики, на коврики — ковры сорочински, вставал вальяшно, садился черкацко, клал с собой меч-кладенец, саблю востру и отправлялся ехать, а Дружневна-королевна сказала: «Все-таки, Ангусий, скажи, какого ты роду, сколько тебе лет, а то уедешь на войну, убьют тебя, я знать не буду». — «Меня, — гварит, — звать не Ангусий, а Бова-королевич, отец у меня был царь Додон, мать Миритрица Кирибитьевна. Ну и вот она вышла когда за моёва отца замуж, у нее остался сполюбовник Гвидон, когда мне три года было, она с Гвидоном моёва отца погубила, а меня посадила в темну темницу, и я вот оттуда сбежал». Она и говорит: «Ну, Бова-королевич, давай хоть последний раз поцелуемся». Они стали целоваться, а конюх Хабар сказал: «Королевская дочь, а с лакеем целуется». Бова-королевич наотмашку махнул левой рукой — и он пал, чуть только жив остался.
А тем временем Верзаул Верзаулович заарестовал короля и Махрабруна, связал, на корабль положил и поехал за Дружневной-королевной, как силенная гора покатился. А ему навстречу выехал Бова-королевич. И он, недолго думавши, как замахнулся, так его пополам с конем пересек и поехал на корабль, развязал царя и Махрабруна, освободил и приехал домой, напоил коня и насыпал белоярого пшена ему, а сам лег спать, сном богатырским трое суток спит, не пробуждатся. А Махрабрун просит у царя, чтобы жениться на Дружневне-королевне, а Дружневна-королевна не хочет за него идти, дожидат Бову-королевича.
А этот конюх поправился, очухался и узнал, что Бова-королевич спит на кухне. Написал таку записку, чтобы Бова-королевич немедленно в Верзаулово царство явился, и на грудь Бове-королевичу положил. А Дружневна-королевна недосмотрела это.
Бова-королевич пробудился, за грудь хватился и прочитал, что немедленно в Верзаулово царство явиться. Он еще молодой был, ничего не сообразил и к Дружневне-королевне не зашел (она бы его не отпустила). И он пошел, коня своего вывел, клал на него потники, на потники — коврики, на коврики — ковры сорочински, вставал вальяшно, садился черкацко, брал с собой меч-кладенец, саблю востру и поехал. Дружневна-королевна его потеряла, не знат, где он.
А Бова-королевич едет дорогой. Скоро сказка ска-зыватся, время дивно минуется. Кто его знат, сколько он там суток едет. И день жаркий был. Ему навстречу попадат старый старик и несет туяс[14] на плечах. «Чо у тебя в туясе?» — «Вода напиться». Слез с коня, дал Бове-королевичу воды и насыпал спящего зелья. Бова-королевич напился и уснул крепким сном и спит, шестеро суток не разбужается. А этот старик взял у его шашку, взял коня и увел к царю.
Бова-королевич разбудился, у его нет ни коня, ни шашки. Он захватил руками голову: «Вот когда моя головушка погинула». Хватил в карман, вытащил записку, што ему надо в Верзаулово царство, и опеть пошел в это царство.
Подходит он к Верзаулову царству. У их Ивашка-соломенная шапка подскочил к Бове-королевичу: «Куда ты идешь?» — «Я, — гварит, — в Верзаулово царство». — «Куда ты! Я тридцать лет царство охраняю, мимо меня птица не пролетывала, зверь не пробеги-вал, а ты хочешь еще пройти». Бова-королевич как наотмашку дал — Ивашка как жив не бывал, убил его.
Вот приходит он в царство к Верзаулу, вынимат записку и подает Верзаулу. Верзаул спрашиват: «Как ты, — гварит, — попал в царство-то? Как тебя Ивашка-то пропустил?» — «Я вашему Ивашке дал наотмашку — он как жив не бывал». Верзаул и кричит: «Держите его! Вот этот и злодей, он убил моего сына».
А у Верзаула была дочь Селима Верзауловна, она сразу влюбилась в Бову-королевича и приходит к отцу, к Верзаулу. «Тятенька, — гварит, — не был для меня лих, так будь настолько добрый. Што же, — гварит, — теперя нам не воротить Верзаула Верзауловича, што он убил, и Ивашку — соломенную шапку теперь нам не воротить. Может быть, он сменят свой закон на наш покон[15], меня, — гварит, — возьмет замуж за себя и будет наша защита и оборона, будет царство наше хранить». А Бова-королевич ответ дал, што «не буду я ваше царство хранить и не возьму тебя замуж». Селима говорит слугам: «Посадите его в темну темницу на трое суток, посидит, тогда, может, вздумат меня взять». Посадили его, он просидел трое суток, Селима Верзауловна говорит: «Идите, приведите богатыря, он теперь проголодался, так возьмет меня, войдет в нашу веру».
А сама нарядилася и свои груди выпустила наверх. Приходит Бова-королевич. «Сменяй, — гварит, — свой закон на наш покон, возьми меня замуж». А он ей отвечат: «Не надо»-гварит, — мне тебя, потому, что ты роду царского и выпустила груди наверх. У нас, — гварит, — мержачки по соломам таскаются и то свои груди наверх не выпускают». Она в то время рассердилась и говорит: «Посадите его в темну темницу на шесть суток, засыпьте темну темницу песком». Ну и посадили, засыпали.
Шесть суток минуло, она и говорит: «Подите, выгребите, может, он теперь возьмет меня за себя». Стали двери разгребать, песок сверху сыплется, ничо не могут сделать. Она стоит и говорит: «Вы лучше сверху разгребите, дыру сделайте, в темну темницу спуститесь, узнаете, живой — нет он». Вот они взяли, сверху разгребли песок, дыру сделали в темну темницу, а Бова-королевич в угол пятился, чтобы не сыпался на него песок, и нашел в углу меч-кладенец и саблю востру. (Тут, наверно, не один богатырь был, в этой темнице, погублен). И он тогда только кое-как подымает и перекрестился: «Ну, слава богу, теперь я еще, может, жив буду». И вот они стали спускаться в темну темницу по одному человеку. Спустят одного — он ему голову ссекет, спустят другого — тоже ссекет, И так весь день до потемок спущали. День прошел, она говорит: «Ну, бросим сёдни, завтра сделам». И ушли, никакого караулу не поставили. А Бова-королевич видит, што все затихло, взял этих мертвяков-то крест-накрест склал и по этим мертвякам в эту дыру вылез и ушел.
Скоро сказка сказыватся, время дивно минуется. Неизвестно, сколько он шел. И этот старик попадат навстречу, он его за ворот взял: «Щас, — гварит, — хочешь быть живым или не хочешь?» Старик этот и говорит: «Бова-королевич, не губи меня, я еще тебе на нужно время гожусь». — «Што ты мне годишься? Я из-за тебя чуть не погинул сейчас. Куда, — гварит, — моего коня девал?» — «Я коня, — гварит, — увел к царю обратно». — «А Махрабрун женился на Дружневне-королевне?» «Нет, — гварит, — не женился. — Дружневна-королевна не выходит за него замуж». — «И Махрабрун, — гварит, — там живет?» — «Нет, Махрабрун в свое царство уехал сейчас и Дружневну-королевну с собой увез, а Дружневна-королевна коня твоего с собой взяла». Бова-королевич спрашиват: «А далеко царство Махрабруново?» — «Вот сейчас туто придешь в него, только, — гварит, — у них не пройдешь в царство, потому что нищеты столько, што не протолкаешься, неделю не попадешь. Махрабруну надо, чтобы венчаться, а Дружневна-королевна говорит: «Вот подам милостыню всем, тогда будем венчаться». По злотнице, — гварит, — подает — по Бове-королевичу. Вот и нищеты много. Только Бову-королевича нельзя называть: как назовут — помянут, так она на три часа обмират. Ну вот, я тебе, — гварит старик, — дам старого зелья, дам молодого зелья и дам спящего зелья». Ну и вот дал ему. Бова-королевич взял зелья и пошел. И вот дошел до речушки, почерпнул воды, насыпал старого зелья, умылся, сделался старым-старым стариком. Ну и дошел до царства. Ну, как в царство идти? Столько нищеты. Он как нищего толкнет — за ним десять нищих падают, ему дорога сделается. Быстро дошел до Дружневны-королевны. Она стоит на парадном крыльце с няньками, с мамками, подает милостыню по злотнице. Он подходит и говорит: «Дружневна-королевна, подай милостыньку не для ради вашего закону, а ради Бовы-королевича». Нарочно сказал это, она обмерла, ее няньки унесли. А там приказали: старика посадить на кухню на три часа, пока Дружневна-королевна в сознание не придет.
Вот сидит Бова-королевич, никого нет, вдруг из-за печки выскакиват повар с головешкой — хлоп Бову-королевича: «Старый пес, ты знашь, что нельзя Бову-королевича поминать, а ты зачем помянул?» А Бова-королевич эту же головешку взял и пошел к повару:
«Беда, я знал, што Бову-королевича нельзя упоминать», — как ударил повара, тот как жив не бывал.
Ну вот, три часа прошло. Дружневна-королевна вызыват: «Призовите мне этого старика». Приводят его. Она и спрашиват: «Што же ты, дедушка, разве ты видел где Бову-королевича, напоминаешь его?» — «Как же, — гварит, — до самого городу вместе шли, где-то он в нищете тут остался». И вот этот старик пошел от нее, свистнул по-богатырски, гаркнул по-молодецки, прибежал его конь, пал перед ним на колени. Он его погладил, сводил напоил и белоярой пшеницы насыпал. Эта Дружневна-королевна увидала и говорит: «Ну-ка, слуги, позовите этого старика ко мне». И говорит ему: «Как же ты, дедушка, мог коня напоить, он никому не дается; как Бова-королевич напоил, так он больше не поенный». А он и говорит ей: «Ах, Дружневна-королевна, конь-от — овсяной мешок, да больше тебя понимат». — «Што ты, неужели ты — Бова-королевич? Бова-королевич молодой, красивый, а ты, гляди, какой старый старик. Не может быть, штобы Бова-королевич». Вот он говорит: «Дай воды стакан». Она дала ему. Он насыпал молодого зелья, умылся и сделался Бовой-королевичем молодым. Она ему говорит: «Бова-королевич, я за Махрабруна не пойду замуж, а от тебя не отстану, за тебя пойду». И он опеть умылся старым зельем, сделался стариком, а ей дал спящего зелья.
И вот слуги самовар наставили, на стол собрали. Она призыват Махрабруна: «Что же, Махрабрун, мы с тобой хотим жениться. Я теперь бросила милостыню подавать. Разу мы с тобой не беседовали, чаю не пивали. Давай хоть чаю напьемся». И вот они сяли, чай пьют. Махрабрун говорит: «Ах, Дружневна-королевна, я бы рад давно с тобой поговорить да чайку попить, так ты меня не принимала».
Ну и вот, чай пили, водку пили, и она ему везде спящего зелья насыпала, напоила его. Махрабрун уснул. Бова-королевич молодым зельем умылся, сделался молодым. И стали с Дружневной-королевной собираться. Никто в ихне дело не вникался, никто им ничо не говорит. Он обседлал себе своего коня, а ей иноходца, собрали, што надо, и поехали. Едут, не торопятся, поставят шатер, отдыхают в нем.
А Махрабрун разбудился и спрашиват: «Где Друж-невна-королевна? «Ему отвечают, что Дружневну-королевну увез Бова-королевич. А он говорит, што неча теперь о ней думать, у Бовы-королевича не отобрать. «Ах, — гварит, — еще ведь у меня есть Полкан-богатырь, в камнях на тридцать лет заложен — половина конского, половина человеческого. Ежели он мне Дружневну-королевну добудет, то я его выпущу на волю». А этот Полкан-богатырь по семь километров на ускок вскакивает.
А Бова-королевич лежал с Дружневной-королевной в шатре и говорит: «Дружневна-королевна, за нами погоня. Неужели это еще Махрабрун едет за нами — тебя отбирать?» Ну она ему и говорит: «У него есть Полкан-богатырь, неужели он его из камней выпустил?» Бова-королевич вышел, сял на коня и поехал навстречу. Как Полкан-богатырь вскочил, как в охват дерево выдернул и по Бове-королевичу этим деревом. Бова-королевич в седле не усидел, выпал. И сказал: «Вот чо, Полкан-богатырь, из-за чо мы с тобой драться будем, што тебе Дружневна-королевна не достанется, то и мне не достанется, што ты у Махрабруна по воле ходишь, то и у меня по воле ходи. Будь мне старшим крестовым братом, а я буду младшим». Тот согласился.
Ну и вот они едут. Скоро сказка сказыватся, время дивно минуется. Сколько они там едут, неизвестно.
Дружневна-королевна была в положении от Бовы-королевича и родила двух сынов. Ну и эти сыновья растут не по дням, а по часам, как пшеничное тесто на опаре киснет. Бова-королевич с Полканом-богатырем на улке были, а Дружневна-королевна — в шатре. «Што же, — гварит Бова-королевич, — полсолнца закрыват? Где-то война. Ты, — гварит, — останься, Полкан-богатырь, с Дружневной-королевной, а я съезжу, узнаю». А Дружневне-королевне ничо не сказал.
Приезжат в город Сумин. А Гвидон приехал сюда воевать с дядей Бовы королевича. И Бова-королевич тут поспел к этому делу. Он много воевать не стал, только взял у Гвидона верхушку головы ссек. И воевать перестали, раз царя ранили. Бова-королевич заехал к дяде этому.
А к Полкану-богатырю пришел Лев-зверь. Они стали биться и оба пали да пропали. А Дружневна-королевна в то время из шатра вышла, увидала убитых и заплакала: «Наверно, Лев-зверь Бову-королевича съел, а с этим бился, и оба пали да пропали». Она взяла с ребятишками пошла куда глаза глядят.
А Бова-королевич приезжат. Лев-зверь с Полканом лежат мертвые, а Дружневны-королевны с ребятишками нет. И он подумал, што Лев-зверь съел Дружневну-королевну и детей, а себя поели да пропали. И воротился в Сумин к дяде. А у дяди три сына. И он и говорит: «Вот чо, дядя, старшего сына мне отдай и мы поедем к Верзаулу Селиму Верзауловну сватать». И поехали. А Дружневна-королевна блудила по лесу и тоже в Верзаулово царство вошла, к бабушке выпросилась и живет там.
Ну и вот там слух понесся, што богатырь приехал — Бова-королевич — Селиму Верзауловну брать замуж. А Дружневна-королевна посылат этих двух мальчиков и говорит: «Вот такой-то красавец пойдет, вы падайте перед ним на колени. Он спросит: «Чьи вы, мальчики?» Вы говорите: «Дружневны-королевны и Бовы-королевича».
Ну и вот они стоят на сходнях. Идет Бова-королевич, они падают перед ним на колени. Он спрашиват: «Чьи вы, мальчики?» — «Мы, — гварят, — Дружневны-королевны да Бовы-королевича». — «А где, — гварит, — Дружневна-королевна?» — «Она вот на фатере у бабушки». Тогда все трое пошли туда. Дружневна-королевна говорит: «Я думала, што тебя Лев-зверь съел».
Бова-королевич говорит брату двоюродному: «Бери Селиму Верзауловну за себя, там перекрести, и свадьбу отыграем вместе». Брат взял ее за себя, свадьбу отгуляли. И взяли нарядилися с братом крестовым в белу одежду и поехали в свое царство — врачами-лекарями лечить царя. Идут по царству. Там спрашивают их: «Што вы за люди?» — «Врачи». — «Вот у нас царя на войне ранили, так вы не можете излечить его?» — «Да как же, можем». Приводят к царю. Сейчас эта Миритрица Кирибитьевна спрашивает у сына своего (она не узнала Бову-королевича): «Как лечишь?» Он и говорит, што «нужно истопить баню, все промыть, у меня такое есть лекарство, я промою, и сразу тут же в бане все затянет».
Слуги истопили баню. А Бова-королевич тем временем сходил на базар, купил прут железный, прут медный да прут серебряный.
Повели царя Гвидона в баню. Этот врач потребовал тарелку и салфетку. Надо с собой взять. И тут Бова-королевич раздел царя и железный прут исстягал, потом медный исстягал, потом серебряный: «Вот тебе хорошо было, ты тятеньку моего убил». Вот изодрал его, взял голову ему отрубил, положил на тарелку, белой салфеткой закрыл. Приносит и говорит: «Вот, маменька родима Миритрица Кирибитьевна, получай от меня подарок. Вот хорошо тебе получать его? Мне не шибко было хорошо, как вы убили моего тятеньку и как меня посадили в темну темницу трех лет и морили меня голодной смертью. Брат крестовый, — гварит, — у меня на родную мать рука не подымается, а у тебя подымется, снеси ей голову». И брат срубил ей голову. Похоронили их, тогда поехали, привез Дружневну-королевну и на царство нацарился и свадьбу сыграл — поженился. И девка-чернавка все живая. Он за родную мать почел ее.