ыл-жил царь. И поехал он на охоту, и проездил долго, целую неделю охотничал, заблудился. А жар был, он захотел пить. Ну и увидал в камыше лужицу-лыву, и припал к ней нападкой пить. Напился, стал подыматься и не может подняться: водяной царь его за бороду поймал. Этот царь у него вырывается, он не пущат. «Кто это меня держит?» — «Это я держу, водяной царь». — «За што, — гварит, — меня держишь, опусти». — «А вот, — гварит, — кто у тебя на свете милее, отдай мне, я опушшу тебя». Ну и он перебрал все, все отдавал. А водяной царь говорит: «Не это у тебя есть милее; придешь домой, узнашь, кто тебе всего милее» (а у царя дома оставалась жена в положении, она без него сына родила, покуль он ездил). «Дай мне расписку, — гварит водяной царь, — што отдашь мне, што тебе всего милее». Царь согласился. Ну, расписался, и водяной царь отпустил его. И он поехал домой.
Приезжат домой и видит, што у него сын родился. Тогда он узнал, кого отдал. И вот он живет, и сын у него растет, уже годов пятнадцать делается. И все царь никому не сказыват: ни жене, ни сыну. А сын этот стал во сне видеть, стал жаловаться: «Тятенька, маменька, вот у меня 33 волпицы[12] долбятся во рту и долбятся, што это за сон такой?»
И потом у него этот сын в книгах рылся и нашел запись-роспись водяному царю. Приходит царь, сын ему и говорит: «Пошто так, папонька, делашь? Ты меня маленького, в пеленках отдал водяному царю и все мне не говоришь. Ну я не твой. Ежли я буду здесь, то я умру. Надо идти к нему». Вот посушили ему сухариков, и он пошел неизвестно куда.
Скоро сказка сказыватся, время дивно минуется. Может быть, он с месяц идет, лесом и степью и не знат куда. Подходит он к синему морю. И теперь не знат, куда идти. И увидел стол дубовый, скатерти бра-ны, питва пьяны. Он поел и говорит: «Сяду под кусточек, чо этто будет». Сял под кусточек и сидит.
Вдруг прилетают 33 волпицы, ударились об землю, сделались 33 девицы, такие красивые, што ни вздумать, ни взгадать, только в сказке сказать. Ну и они сяли за стол, накушались, наплясались и сейчас побежали купаться к синю морю. Разделись, все сбросали в одну кучу, а одна девица клала на особицу.
В то время, когда они купались, Ванюшка подкрался и украл это платье, какое лежало на особицу.
Они выкупались, оделись, ударились об землю и улетели, она осталась одна. «Кто мое платье взял? Ежели шибко старый, то отец мой будь, а не шибко старый — брат мой, а ровня — судьба моя». В то время Иван-царевич вынес ей платье. Она говорит: «Ну, отойди, Иван-царевич, маленько отсторониcь, а я вылезу, оденусь». Ну, он ушел; как она оделась, он подошел, она с ним поздоровалась. «Ты, — гварит, — к водяному царю? Мы тоже царские дочери, утащены были, вот этак же забраты. Он давно тебя поминат. Тяжело тебе будет теперь: просрочил много. Мы живем все в разных комнатах, у нас тридцать три келейки.
Ты придешь к ему, он скажет: «Ах, сыночек, поздно явился. Ну и теперь. — скажет, — иди где-нибудь ночуй». Ну ты никуда не ходи, ко мне иди». И рассказала, где келейка ее стоит: «Вот тут-то, тут, заходи ко мне». — «А я, — гварит, — к нему попаду?» — «А вот, иди, — гварит, — в тем месте стоит лодка. Садись в нее и отпихнись и зажмурься. Покуль лодка шевелится, ты сиди защурком, перестанет шевелиться — ты тогда смотри, будешь у самого крыльца его. Только не забудь, приходи ко мне, не уйди в друго место». Сама ударилась об землю, сделалась волпицей и улетела.
И вот Иван-царевич пошел искать лодку, нашел лодку, отпихнулся и защурился. Покуль лодка шевелилась, он сидел защурком, перестала — он открыл глаза, видит: у самого царского крыльца.
Иван-царевич заходит, поздоровался, царь лежит на койке. «Ах, сыночек, явился, да што-то поздно. Ну, вот, иди сёдни отдыхай, завтра приходи ко мне, работенки дам».
Ну вот он приходит к Марфе-царевне. Она уж его дожидат. Приготовила там, накормила. Ночевали. Утром она опеть покормила. «И вот, — гварит, — Иван-царевич, пойдешь, он тебе коня даст обучать (а будет конем он сам). А конь, — гварит, — такой, што будет тебя зубами, копытами, а ты ничо не бойся, садись на него. А бояться будешь — он тебя съест. А как будешь подходить, будет стоять прут железный. Ты его бери и прямо иди, и нигде не бей, а прямо меж ушей бей и бей. Он будет сшибать, а ты держись, не падай, и все меж ушей бей и бей. И он тебя везде будет сшибать, а ты все бей, штоб он шел».
Вот Иван-царевич приходит. Царь посылат его: «В конюшне есть конь, ты съезди, его на вершне поучи». Иван-царевич идет в конюшню, двери отворят; конь на него со всех ног копытами и зубами. А он меж уши Железным-то этим прутом. И поймался за повод, забросил и сял На него. Конь его сшибать, а он его меж уши драть. Ничо этот конь не может сделать и забегался, что уж в конюшню идти не может, а Иван-царевич пихат его пинком и все меж уши дерет. Запихнул его в конюшню и приходит к царю сказать, што обучил коня. Ему отвечают, что царь куда-то вышел, нету-ка.
Вот он приходит к Марфе-царевне, она его дожи-дат. Приготовила, накормила, напоила, похохотали с ей тут. Ночевал и утром опеть пошел к царю. Он лежит на койке, хворат, еле-еле говорит. «Вот я пришел к тебе, поучил вчера коня». — «Хорошо, — гварит, — ты поучил его, коня-то да только не своими науками. И вот, — гварит, — иди, вон на глызах[13] жеребенчишки стоят выпяхнуты. Ты сделай их, чтобы к утру были лучше самолучшего царского коня. И выкопай колодец и устели его драгоценными камнями, и пусти воду медвяну, штобы заутро было этих коней поить. A не сделать это к утру, то смерти я тебя предам».
Ну и он приходит опеть к Марфе-царевне, закручинился, слезно за; плакался. «Што же ты, — гварит, — Иван-царевич, этак кручинишься, слезно плачешь?» — «Ох, Марфа-царевна, вот каку царь службу наложил: велит этих жеребенчишков (они уж на глызах пропадают) самыми лучшими жеребцами сделать, да выкопать колодец, да устелить его драгоценными камнями, пустить воду медвяну. Где же я это все возьму?»- «Ну, — гварит, — Покушай, да молись богу, да ложись спать. Поутру видно будет».
Ну Иван-царевич лег спать, она вышла на крыльцо, вынула из-за правой щеки однозолотней перстень, перебросила с руки на руку, выскочил арап: «Што тебе, Марфа-царевна, нужно?» — «Да нужно вон тех жеребятишек сделать, чтобы они были лучше царских коней, и сделать колодец, устелить его драгоценными камнями, пустить воду медвяну, чтобы можно было заутра этих жеребцов поить».
И утром — как словом, так и делом — все готово сделалось. Стоит Марфа-царевна у крыльца и будит Ивана-царевича: «Не пора спать, пора вставать, везти гостинцы к царю». Иван-царевич встал, взял этих жеребцов и повел к царю. Приводит. Царь возрадовался, таку беду, получил этих жеребят: «Што ты, што ты, Иван-царевич, любимый мой зять будешь, любимую за тебя дочь отдам. Ну теперь только сделай мне коло одной ночи сорок церквей с попами, дьяками, чтобы пели, спать мне не давали. А не сделать — смерти тебя предам».
Иван-царевич приходит к Марфе-царевне, закручинился, слезами заплакался. «Што же ты, Иван-царевич, опеть кручинишься, слезно плачешь?» — «Ох, Марфа-царевна, вот каку царь службу наложил: сделать ему коло одной ночи сорок церквей с попами, с дьяками, штобы пели, спать ему не давали. «А не сделать, — гварит, — смерти тебя предам». — «Ну не твоя печаль, поужинай да спи ложись». Он лег спать, она вышла на крыльцо, вынела из-за правой щеки однозолотней перстень, перебросила с руки на руку, выскочил арап: «Што тебе, Марфа-царевна, нужно?» — «Выстрой, арап, слуга верный, коло одной ночи сорок церквей с попами, с дьяками, штобы пели, спать ему не давали».
Утром — как словом, так и делом — звон пошел, шум пошел. Она будит: «Иди, Иван-царевич, докуль спать. Бери топоришко худенький, иди к церквам, коло углов-то колотись там, а тут придет к тебе старик старый-старый, будет тебе указывать: «Вот тут не так да тут не так (это будет сам царь), а ты, — гварит, — переверни топор обухом да изо всей силенки гвозди его по спине и говори: «Иди, старый пес, я без тебя устал, а ты еще указывать». Ну, он побежит от тебя, а ты его еще догони да гвозди топором-то».
Вот он взял топор, пошел и там коло углов долбится.
А этот старик пришел к нему, ну и говорит: «Иван-царевич, тут маленько неладно». Ну а он его топором гвоздит: «Уйди, старый пес, не указывай, без тебя устал». Наколотил ему, пришел, топор положил и пошел к царю передавать церкви. «Вот я, ваше царско величество, построил сорок церквей». — «Ну церкви-то ты строил хорошо, вот старика-то бил чужими науками. Зачем гвоздил эстолько?» — «Как его не бить, когда я прислал, а он еще лезет». — «Ну любимый мой зять будешь. Вот заутро любимую дочь отдам. Приходи выбирать. Только ежели три дня выбирать будешь все одну и ту же, то отдам. А ежели все разных, то смерти предам».
И вот он пришел, Марфе-царевне сказал. «Ну, — гварит, — ночуем, так утре видно будет».
Вот утро стает, она говорит: «Вот, Иван-царевич, смотри, другу не возьми, меня возьми. Ежели другу возьмешь, будешь злочастным. Нас будет 33 девицы, и все будем одинаковы: и рост, и голос, и одежда, и будем мы все сидеть за столом. Ну и вот он, когда тебя выгаркат, што иди, Иван-царевич, выбирай, и ты зайдешь, я буду сидеть в переднем углу, и будет у меня у носу зеленая муха летать. И ты, — гварит, — меня бери».
И вот Иван-царевич заходит и видит, что муха летит, ну и он берет правильно. «Вот, — гварит, — я из переднего угла». — «Ничо, ничо, бери, любимый зять будешь». Все уходят, а они остаются за столом, чай пьют, вино, едят, гуляют. «Да завтра приходи опеть выбирать, да эту же выбирай, а другу ежели, то смерти предам».
Ну и Марфа-царевна сказала, што «я буду с краю, с правого боку сидеть, на мне будет желтенькая туфля, и я ее отставлю, и букашка по ней поползет».
Царь взревел: «Иван-царевич, иди, выбирай невесту». И вот Иван-царевич заходит и сразу заметил, раз сказано уж. «Ну и вот, — гварит, — я сёдни с крайчику возьму». — «Што ты, што ты, Иван-царевич, ты неладно. Ты вчера из переднего угла брал, а сёдни с краю». — «Мне понравилась с краю», — гварит. — «Ну сумел два дня выбирать, ну сумеешь и третий день выбрать».
И вот на третий день Марфа-царевна говорит: «Как выгаркат тебя, я в то время на стол принесу, буду я поварихой, ты бери меня».
Иван-царевич утром приходит, царь ревет: «Иван-царевич, выходи, невесту выбирай!» Вот он заходит, а она в то время на стол приносит. «Ну, Иван-царевич, выбирай последний раз». — «Я, — гварит, — сёдни повариху беру». — «Што ты, што ты, Иван-царевич, повариха каждый день; ты вот за столом бери». — «Нет, мне вот понравилась повариха». — «Ну сумел, Иван-царевич, три раза выбрать».
В сей час те выходят из-за стола, они начинают гулять свадьбу. Ну и их взяли в амбар послали спать, домой не опустили. А она ему и говорит: «Иван-царевич, нам здесь будет жизнь плохая, давай убежим. Оставим вошь да блоху здесь». Оставили вошь да блоху, а сами убежали.
Вот ждали, ждали их. Слуги прибегут, а вошь и блоха отвечают: «Мы не выспались еще». — «Они еще не выспались». Ну, помешкат, помешкат, опеть посылат. ВоШь да блоха отвечают: «Мы не выспались еще». Видит царь, што дело неладно. Побежал сам: «Их уж там, наверно, нету». Прибегат, давай двери ломать, с крючка сорвал, а там сидит вошь да блоха. Он сейчас посылат слуг: «Садитесь на коней, догоните их».
А они бегут. Она и говорит: «Ну-ка, Иван-царевич, припади к земле, послушай, нет ли погони за нами». Иван-царевич пал: «Нет никакой погони». Сама припала: «Ох ты, Иван-царевич, нас не видят только». Взяла обернула его бараном, а сама — старым пастухом и пасет барана.
Вот догоняют эти слуги и спрашивают: «Дедушка, не видал молодца с девицей?» — «Што вы этто, што вы, я вот уже 90 лет живу, пасу барашка, да мимо меня птица не пролетала, зверь не пробегивал, а то какой-то молодец с девицей побегут». Ну и они заворотились и поехали обратно. А она Ивана-царевича сделала Иваном-царевичем, а сама — Марфой-царевной, и опеть побежали вперед.
Слуги приехали и говорят: «Не могли их догнать, нигде их нету». — «А кого видели?» — «Да видели: старый старик пасет барана». — «Ну вот они самые и есть. Заворачивайтесь, езжайте, догоняйте». Они завернулись, опеть поехали.
А она опеть говорит: «Иван-царевич, припади к земле, послушай, нет ли за нами погони». Он припал и говорит: «Никакой нету-ка». Она пала и говорит: «Ах ты, Иван-царевич, они только нас не видят». И взяла Ивана-царевича обернула церквой, а сама — старым-старым попом и ходит, служит в ризе.
Ну вот, они догоняют, коней привязывают, заходят в церковь: «Батюшка, не видал ли молодца с девицей?» — «Што ты, што ты, мимо меня птица не про-летывала, зверь не пробегивал, а какой-то молодец с девицей пробегут. Да што же вы, — гварит, — какого же царя-то, ездите ищете молодца с девицей?» — «Дак мы, — гварят, — вот от какого царя». — «Э-э, да он мне другом был. Погодите, я пошлю ему гостинцев». Пошла, навязала в платок конского помету и послала.
Они приехали и говорят: «Мы никого не догнали». — «А кого видели?» — «Да видели, — гварят, — церковь да попа старого-старого. Да поп-то говорит, што ты знакомый ему, и вот гостинцев послал». Ну он развязал это, и тут конский помет. «Ах, она, подлюга такая, она еще надо мной смеяться вздумала». Пал на коня да вдогонку за имя, не стал уж слуг посылать.
А она опеть и говорит Ивану-царевичу: «Пади к земле, нет ли за нами погони?» Ну он ляг да говорит: «Нет, нет погони». Она сама лягла: «Ой, Иван-царевич, он только не видит. Он сам гонит». А они уж у синего моря, и она обернула его селезнем, а сама — уткой, и сразу уплыли в море, а царь — на берег.
И вот он стал их манить: «Ута-ута-ута». А она все подале да подале в море, а селезень за ней плывет. Ну и говорит: «Ну будь и три года на море, закаменей здесь». А над ним ничо не сделал. Сам завернулся и уехал.
А они все плывут и плывут.
Скоро сказка сказыватся, время дивно минуется. Они все плавают, може, год, два проплавали. Она и говорит: «Иван-царевич, тебе со мной скучно, ты ступай к родителям своим. Только меня не забывай, потому что у родителей две девчонки народились, они будут лезти к тебе. Ты их приговаривать приговаривай, только не целуй, а поцелуешь — забудешь про меня».
Она развернула, он приходит домой. Царь возрадовался, что сыночек вернулся домой. И правильно: у них две девочки. Ну и он живет, девочек ласкат, а целовать не целует, а сам все ходит к синю морю, утку-то кормит. Однажды утром он спал. А девочки говорят: «Мама, Ванюшка-то у нас пришел». — «Пришел да он вас голубит, а не целует. Возьмите, — гварит, — его хоть сонного поцелуйте». Они взяли да поцеловали его. Ну они до этого говорили ему: «Ванюшка, женись да женись». А он не слушал их. А тут, как поцеловали, стали сбивать его, он и собрался жениться, забыл Марфу-царевну. И поехали, высватали невесту. (А она там, на синем море-то, знат все, что у них де латся). А царица пошла што-то к синему морю, а эта уточка так и лезет ей в руки. Она кышнет, а уточка опеть в руки. И вот царица пошла, и уточка слетела, три года минуло, обернулась Марфой-царевной, выпросилась к бабушке-задворенке на фатеру. «Чо, — гварит, — бабушка, у вас у царя-то сын пришел, што ли?» — «Пришел, пришел, где-то долго не было, заклейный был, што ли. А сейчас жениться вздумал». — «Ты, — гварит, — бабушка, сходи тестица на курник попроси, я курник им состряпаю». Бабушка пошла и выпросила. Марфа-царевна испекла. «Бабушка, неси этот курник и скажи царице: когда к венцу ехать, пушшай она поставит этот курник на стол и заставит Ивана-царевича разрезать его».
Она пришла и подала ей: «Вот я тебе состряпала курник. Ты его поставь на стол. Как ехать к венцу, заставь Ивана-царевича этот курник разрезать».
Она так и сделала: заставила Ивана-царевича разрезывать.
Иван-царевич разрезал: и из того угла голубь и из того голубица, и схватилися, и целуются, и приговаривают: «Как голубь голубицу не забывает, так молодец девицу».
Они все испугались, сидят. Ну и Иван-царевич стал спрашивать: «Кто тебе, мама, курник пек?» Она испугалась: «Сама пекла». — «Нет, ты не сама пекла». — «Ну, — гварит, — тестица уносила у меня бабушка-задворенка».
Он тогда выскочил из-за стола и бежит к этой бабушке-задворенке, а там Марфа-царевна сидит. Он па-дат перед ней на колени: «Прости меня, Марфа-царевна, я забыл тебя». — «Ты не сам забыл, тебя сонного поцеловали».
Ну и берет ее за руку, приводит домой и сказал отцу, што «вот моя судьба, она меня вынесла на белый свет».
Той за бесчестье уплатили, а с этой веселым пирком за свадебкой отгуляли, и на царство нацарился, и стали жить да поживать,